Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Даже такой идейный «прожектёр», как Татищев, в «Истории Российской» характеризовал петровскую эпоху через своё мироощущение «состоявшегося» человека: «Всё, что имею, — чины, честь, имение и, главное над всем, разум — единственно всё по милости его величества имею, ибо если бы он меня в чужие края не посылал, к делам знатным не употреблял, и милостию не ободрял, то бы я не мог ничего того получить».[902] Татищев одобрял и внешнюю политику, и государственный контроль над экономикой, и подчинение государству Церкви с её доходами. В качестве недостатков им отмечались только излишний «демократизм» «Табели о рангах» и чрезмерная опека над дворянством со стороны местных властей.[903] По всей вероятности, Татищев искренне видел в появлении Верховного тайного совета «по замыслу неких властолюбивых вельмож» отклонение от петровских реформ. Позднее в «Лексиконе Российском» он отрицательно отозвался об этом органе, который «многие неполезные государству учреждения и предприятия учинил».[904]

Что же говорить про других, менее образованных и хуже разбиравшихся в политике капитанов и майоров? Для них служение монарху-самодержцу ещё долго оставалось «ведущей компонентой исторически сложившегося русского общественного сознания», как и поощрение в виде чинов и пожалований, которые не только давали дворянину престиж и богатство, но и порождали «высокую самооценку, горделивое чувство причастности к власти».[905]

С учётом этих реальных условий трудно обвинять «шляхетские» проекты в непродуманности, как делал это в 1730 г. Рондо, а через 200 лет — Г. В. Плеханов, упрекавший русских дворян за «неспособность к европейскому образу мышления».[906] Эти документы уже явились важным шагом вперёд по сравнению с «бедностью и бессилием мысли» прожектёров петровской эпохи с их наивной верой во всемогущество царской воли в сфере установления валютного курса, требованиями соблюдения «древних» указов и «приневольного» внедрения образования».[907] Другое дело, что неорганизованность и отсутствие опыта совместных политических акций в сочетании с разницей в уровне осмысления политической ситуации у «генералитета» и прочего «шляхетства» препятствовали выработке совместной платформы касательно отношения к приглашённой на престол монархине. Показательно, что среди присутствовавших в Москве в январе-феврале 1730 г. были и те, кто никаких проектов и прошений не подписал. По нашим подсчётам, таких оказалось довольно много: 236 человек — 31.5 % от общего количества (748) известных нам подписантов или половина из поставивших подписи 5–8 февраля в Кремле.