Дарвиновская революция

Теперь мы подходим к самой большой загадке этой дарвиновской истории. К середине 1844 года Дарвин завершил ту версию своей теории, которую он изложил в 230-страничном «Очерке». Хотя при написании «Происхождения видов» он внес кое-какие изменения, они были незначительными. Почему же в таком случае Дарвин не опубликовал ее сразу, как только она была написана, а вместо этого решил сначала завершить кое-какие работы по геологии, а вслед за этим пуститься в серьезное восьмилетнее систематическое изучение усоногих?

Как правило, в качестве причины этой задержки выдвигают объяснение, предложенное Гексли. Единственным человеком, которому Дарвин показал свой «Очерк» (после того, как он его закончил), был Гукер, с которым он подружился сравнительно недавно, но дружба с которым стремительно крепла (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 257). Гукер, видимо не до конца убежденный этой работой, предложил Дарвину, прежде чем публиковать ее, еще основательней углубить свои знания по биологии. Дарвину совет пришелся по вкусу, и он с этой целью взялся за изучение усоногих. Как писал Гексли, «как и у большинства из нас, у него [Дарвина] не было должной подготовки в науке биологии, и меня всегда поражало – как замечательный пример его научного предвидения – то обстоятельство, что он понял необходимость подобного знания и с присущей ему смелостью, не увиливая в сторону, начал его набираться» (Ф. Дарвин, 1887, 1:347).

Эта версия причины его медлительности хоть и хороша, но малоубедительна, и малоубедительна по двум причинам. Во-первых, между «Очерком» и «Происхождением видов» нет большой разницы. Дарвин еще больше убедился, что малейшие новые отклонения («индивидуальные различия») – и есть те кирпичики, из которых строится здание эволюции, и в этом его, вероятно, убедило именно исследование усоногих. Изоляция как фактор видообразования потерял свою ценность в его глазах, и вместо него Дарвин взял на вооружение другой фактор – принцип дивергенции, как он его назвал. Но все прочее – содержание и структура – осталось без изменения. Поэтому за то десятилетие, в течение которого он систематизировал беспозвоночных, у него так и не возникло потребности засесть за «Происхождение видов». Во-вторых, он был не из тех людей, которые допустят, чтобы даже малейшее незнание нужного предмета могло встать на пути публикации смелой и дерзновенной гипотезы. Я говорю это в буквальном смысле, без всякого сарказма – ведь тот же Дарвин никак не мог дождаться, когда же пустят в печать его работы о коралловых рифах и долине Глен Рой. А тут – задержка на целое десятилетие. Но он был амбициозен и считал, что если уж есть необходимость заявлять о себе научному миру, то заявлять нужно весомо, как следует, оставив в памяти современников ощутимый след. Да, имелись еще кое-какие белые пятна, но они не могли удержать его от публичного обнародования решения той проблемы, которая в кругу его друзей-ученых считалась на тот момент главной научной проблемой. Он был достаточно реалистичен и понимал, что предлагаемое им решение хорошо и безупречно во всех отношениях.