Дарвиновская революция

В-третьих, существовало еще так называемое общество интеллектуалов, в котором вращался Дарвин в бытность свою в Лондоне, где он разрабатывал свои идеи. Действительно, если быть честным до конца, то Дарвину приходилось общаться не только с верующими коллегами-учеными вроде Лайеля и Уэвелла, но и с людьми, чьи религиозные воззрения нисколько не мешали им более терпимо относиться к эволюционизму. Он был в дружеских отношениях с Бэббиджем (Дарвин, 1969, с. 108) и читал «Девятый бриджуотерский трактат» (Де Бир и др., 1960–1967, E, с. 59), где утверждалось, что все подчиняется ведению законов. К тому же Дарвин часто бывал в компании Карлейля, близкого друга его брата Эразма, и тот очень сердечно к нему относился, ибо, как он писал Эмме еще до свадьбы (январь 1839 года), «из всех людей, которых я знаю, Карлейль, на мой взгляд, особо заслуживает того, чтобы его послушать» (Литчфилд, 1915, 2:21). Не думаю, что Дарвина и Карлейля сближало общее теплое отношение к науке или общность взглядов на науку, но, как бы то ни было, они часто виделись, и неортодоксальные религиозные убеждения Карлейля, видимо, упали на благодатную почву в лице Дарвина. В частности, вполне естественный для Карлейля супранатурализм с его добровольным отказом рассматривать любой аспект творения как более или менее удивительный или чудесный, нежели все другие, по-видимому, оказал влияние на Дарвина так же, как в свое время и на Гексли. Так или иначе, но Дарвин вращался именно в такой компании, которая была не склонна превозносить или возвеличивать статус человека, как это делали Уэвелл и Лайель.

И наконец, Дарвин, в отличие от многих других, вообще мало заботился о религии и связанных с нею вопросах. Он сам в этом признался (1969, с. 91). Хотя он размышлял об этих материях не меньше, а может быть, даже больше, чем другие, сам предмет исследования побуждал его к этому, но по сути он хотел только одного – заниматься наукой, каковы бы ни были последствия. Дарвин не страдал пылким религиозным рвением, каким отличался, скажем, Седжвик или, в несколько ином смысле, Гексли (Герберт, 1977).

К тому аспекту естественной религии, в фокусе внимания которого находится божественный замысел, Дарвина привлек Пейли, ибо Дарвин еще в бытность свою в Кембридже прочел его «Естественную теологию», и она произвела на него неизгладимое впечатление (Дарвин, 1969, с. 59). Дарвин всегда без возражений принимал главный постулат естественной теологии 1830-х годов, суть которого в том, что органический мир должно понимать с позиции его заранее намеченного планирования, проявления, адаптированности и отношения к конечным целям: это ясно прослеживается в его размышлениях на тех путях, коими он шел к открытию фактора естественного отбора, механизму, который и сам фокусируется на идее адаптации. Разрабатывая свою теорию, Дарвин относился к такой адаптации как к доказательству существования некоего разработчика [по принципу: раз есть разработка (адаптация), то должен быть и разработчик, как бы его ни называть (Грубер и Баррет, 1974, M, с. 136)], и в это время он вполне был готов допустить, что Земля была создана с одной целью – для человека (Де Бир и др., 1963, E, с. 49). В более поздние годы Дарвина, однако, не оставляло чувство, что сам по себе естественный отбор делает излишними и несостоятельными любые доводы в защиту божественного замысла (Дарвин, 1969, с. 87), хотя до конца жизни его не оставляла спорадически возникавшая мысль, что вся эта адаптация по сути подразумевает высший замысел (Ф. Дарвин, 1887, 1:316n).