Дарвиновская революция

Разумеется, в 1830-е годы Дарвин еще полностью не определился со своей позицией к естественной религии, особенно в части ее отношения к адаптации. Во-первых, он считал, что адаптация – неважно, изначально она задумана или нет, – вполне может быть результатом действия обычных, незыблемых законов, которым она же и подчиняется. А поскольку подобные взгляды часто связывались с образом Бога как промышленника-предпринимателя, интересен в этом отношении тот факт, что Дарвин, верный своим земледельческим корням, призвал себе на помощь Его сельского кузена – Бога-фермера. И в «Статье», и в «Очерке» Дарвин недвусмысленно уподобляет естественный отбор деятельности некоего Сверхсущества (Дарвин и Уоллес, 1958, с. 114–116). (Уоллес пошел даже еще дальше, заявив, что отбор – это как саморегулирующаяся машина; Дарвин и Уоллес, 1958, с. 278.) Во-вторых, Дарвин еще раз доказал, что он не такой, как все, отказавшись признать, что организмы по самой своей сути идеально приспособлены к своему окружению. Для его картины органического мира требовалось, чтобы неудача с адаптацией была закономерным явлением, а не чем-то таким, что не может обойтись без катастроф. Действительно, тот крутой перелом в отношении к адаптации, который начал еще Лайель, Дарвин довел до завершения: от абсолютной статичности катастрофистов через пестрящее ошибками и недочетами свойство, как оно подается Лайелем, к собственному релятивизированно-динамическому явлению, согласно которому внутри видов буквально в любое время должны существовать неадекватные организмы, то есть организмы, не приспособленные к окружающей среде (B, с. 37–38, 90). И в-третьих (возможно, этот пункт менее значителен, но у него интересные последствия), Дарвин отошел от обычных представлений об адаптации в том смысле, что он отказался рассматривать некое свойство или некий признак у одного вида как нечто, идущее на пользу или служащее благу каких-то других видов. Он откровенно признал, что такая адаптация опровергла бы его теорию (Дарвин, 1859, с. 211).