Рассвет

Глава XXXVI

Однажды, недели через три после отъезда Артура, Анжела пошла прогуляться по туннелю, теперь, в разгар лета, почти совершенно темному из-за густой тени от лип, и вскоре устроилась на одном из больших камней под Посохом Каресфута.

В руках у нее была книга, но вскоре стало ясно, что она пришла в это уединенное место скорее для размышлений, нежели для чтения, ибо книга выпала у нее из рук нераскрытой, а серые глаза девушки смотрели куда-то вдаль, на озеро, сверкающее в солнечном свете, на туманные пурпурные очертания далеких холмов. Лицо ее было совершенно спокойно, но это не было лицо счастливого человека; более того, выражение этого прекрасного лица говорило о душевном страдании. Всякое горе, каким бы острым оно ни было, подвержено определенным градациям, и Анжела находилась всего лишь на второй стадии. Первая стадия — всегда острая, когда сердце испытывает физическую боль, а разум, переполненный дикой тоской или мучимый непрестанной тревогой, испытывает невероятное напряжение. Подобное, к счастью, длится обычно недолго, иначе мы бы погибли или очутились в сумасшедшем доме. Затем наступает долгий период монотонного тупого страдания, продолжающийся до тех пор, пока, наконец, добрая Мать-природа в сострадании своем не смягчает убийственную остроту нашего бедствия и медленно, но верно излечивает нашу агонию.

Вот именно эту, вторую стадию Анжела сейчас и проходила, и — поскольку все высокодуховные натуры, подобные ее собственной, особенно в молодости, очень чувствительны к самым утонченным вибрациям боли и счастья, которые оставляют сравнительно неподвижными умы более грубые — можно считать само собой разумеющимся, что она страдала достаточно сильно.

Возможно, она никогда до этого не осознавала, насколько Артур стал ей необходим, как глубоко его любовь проникла в ее сердце и душу, пока он не был насильно вырван из ее объятий, и она не потеряла его из виду во тьме внешнего мира. Но однажды, когда Пиготт рассказала ей какую-то трогательную историю о смерти маленького ребенка в деревне, Анжела разразилась рыданиями. Жалость к чужой боли открыла врата ее собственной, впрочем, этот спектакль она больше прилюдно не повторяла.

У Анжелы были свои тревоги и печали, и именно о них она думала, сидя на большом камне под дубом. Любовь — чудесный ускоритель восприятия мира, и, несмотря на то, что она была незнакома со всеми обычаями этого самого мира, чем больше она размышляла об условиях, навязанных ее отцом, тем больше сомнений ее обуревало. Леди Беллами уже дважды навещала ее и каждый раз вызывала у девушки живейшее чувство страха и отвращения. Во время первого визита эта дама продемонстрировала полное знакомство с обстоятельствами помолвки Анжелы и Артура, вернее, «флирта с мистером Хейгемом», как ей было угодно это назвать. Во время второго визита она была щедра на странные замечания о дядюшке Джордже, таинственно намекая на «перемены», произошедшие с ним после болезни, и на то, что он находится под «новым влиянием». Но и это было еще не все, потому что на следующий же день, гуляя с Пиготт по деревне, Анжела встретила самого Джорджа, и он настоял на том, чтобы вступить с ней в долгий бессвязный разговор, при этом смотрел на нее так, что она почувствовала себя совершенно больной.