Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

Как ни странно, произнеся эту тираду, она вспомнила, что утром не зашла в химчистку за кружевным платьем, и подумала, что надо завтра не забыть.

– Если бы отец был жив, ты бы не посмела так разговаривать, – ответил Мустафа, со злобно блестевшими глазами, от мутного взгляда не осталось и следа. – Его больше нет, но это не значит, что в этом доме теперь нет правил. Есть долг перед родными, милочка. Ты не вправе позорить доброе имя нашей семьи.

– Да заткнись ты! Сколько бы я ни позорила семью, до тебя мне далеко.

Мустафа растерянно молчал. Она что, прознала или снова блефует? Он много играл на тотализаторе, но неизменно лажал и каждый раз проигрывал все бо`льшие суммы. Если бы отец был жив, то избил бы его, как мальчишку. У него был ремень из дубленой кожи, с медной пряжкой. Интересно, есть ли какое-то логическое объяснение тому, что одни ремни бьют больнее, чем другие? Или это все игра воображения и он настолько зациклился на этом ремне, что даже считал большим везением, когда отец порол его другими?

Но отца больше не было, и кое-кому пора напомнить, кто теперь главный.

– После смерти отца я стал главой этой семьи, – заявил Мустафа.

– Да ну? – рассмеялась Зелиха. – Знаешь, в чем твоя проблема? Ты просто самовлюбленный, закомплексованный драгоценный член! Вон из моей комнаты!

Словно во сне, Зелиха увидела, как его рука взметнулась, чтобы хлестнуть ее по лицу. Она тупо уставилась на него, все еще не веря, что он может ее ударить, но в последний момент все-таки отпрянула в сторону. Но он только больше рассвирепел оттого, что она увернулась от пощечины. Второй раз он не промахнулся. Она дала сдачи с не меньшей силой.

Спустя мгновение они катались по кровати, сцепившись, как дерущиеся дети, с той лишь разницей, что в детстве такого никогда не бывало. Отец никогда не позволил бы им устроить такую потасовку. Зелиха почувствовала было себя победительницей, она здорово ему врезала, так ей, по крайней мере, показалось. Она была высокая и сильная и не привыкла считать себя каким-то хрупким существом. Торжествуя, она победно потрясла сцепленными руками и, словно боксер-чемпион, поприветствовала невидимую публику: «Ура! Я его сделала!»

Но вдруг он заломил ей руку за спину и навалился сверху. Теперь все было иначе. Он стал иным. Одной рукой он уперся ей в грудь, прижимая к кровати, другой – задрал юбку.

Поначалу она омертвела от ужаса и отвращения. Чудовищный позор и бесчестие не оставляли места для иных чувств. Она вдруг обессилела, оцепенела от какой-то робкой стыдливости, так неожиданно давало о себе знать строгое воспитание, какой стыд, предстать перед мужчиной в одном белье.