Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

Мгновение спустя ее охватила такая паника, что было уже не до унижения. Она попыталась отпихнуть его, отчаянно натягивала юбку, но он ее снова задрал. Она отбивалась, он не отступал, она дала пощечину, он в ответ, еще сильнее, она укусила, он двинул кулаком по лицу. Она услышала чей-то пронзительный нечеловеческий крик: «Нет!» – словно крик животного под ножом мясника. Она не узнавала собственный голос, как не узнавала собственное тело, будто оно стало чужим после его вторжения. Вот тогда она и увидела тот воздушный шар с рекламой «Кодак». Она закрыла глаза, как в детстве, когда, зажмурившись, надеешься, что и другие тебя тоже не увидят. Остались только звуки, звуки и запахи. Он дышал все тяжелее, все крепче сжимал ее грудь и горло. Казалось, он ее вот-вот задушит, но тут хватка ослабела, он затих и повалился на нее со стоном раненого зверя. Она слышала, как бешено стучит его сердце. А вот своего не слышала. В ней словно иссякла вся жизнь.

Она не открывала глаз, пока он не обмяк и не сполз с нее.

Мустафа поднялся. Он еле стоял на ногах. Шатаясь, добрел до двери, задыхаясь, прислонился к косяку. Втянул в себя воздух. Пахло потом и розовой водой. Он постоял так, спиной к ней, не в силах пошевелиться, а потом, не оборачиваясь, выскочил из комнаты. В коридоре он услышал, как хлопнула входная дверь, – вернулись домашние. Он метнулся в ванную, заперся, включил душ и вдруг скорчился на полу в приступе рвоты.

В холле раздался голос Бану:

– Эй, привет, где вы там? Есть кто-нибудь?

Зелиха встала и попыталась привести в порядок одежду. Все произошло так стремительно. Может быть, она могла убедить себя, что ничего и не было? Но, увы, отражение доказывало обратное. Из зеркала на нее смотрел заплывший, окруженный багровым пятном глаз. Зелиха даже устыдилась своего обычного цинизма: она всегда только хихикала, когда в дешевых боевиках кому-нибудь ставили фингал, ей не верилось, что человеческий глаз может от одного удара превратиться в подобное. Лицо пострадало, а вот тело, кажется, нет. Она ощупывала себя и, странное дело, не ощущала ничего, кроме собственных пальцев. Неужели тело не почувствовало бы, что ей больно или грустно? Неужели она сама бы не почувствовала?