Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Как молотком по шляпке гвоздя – словами по мозгам:

– Вот эту – жене, эту – дочке. – Под каждое слово подсовывается фото, и от изображения к изображению виды всё более откровенны в своей порочности. – Эту – Семёну Степановичу, а эту – лично в руки Владимиру Ивановичу. – Голос будто гвозди вколачивал в гроб: – В партком. В местком. На лобовое стекло шоферне. А вот листовки добропорядочным соседям по дому. Кому ещё послать альбомчик с видами, а? У кого из знакомых видеомагнитофон имеется, а?

Глупая улыбка медленно сползала с лица Евгения Фомича. Глаза его приняли непривычно округлую форму, словно бы выпучившись двумя матовыми лампочками. На щеках выступил багровый румянец, затрясся подбородок, и он со стоном: «Не верю!» – потянул было руки к обидчику, норовя схватить того за грудки.

– Но-но! – воскликнул тот и кулаком под ребра осадил мятежный порыв. – Я тебе не дамочка. Я мужских объятий не терплю.

Прижав локти к бокам, Евгений Фомич застонал и уронил голову на обод руля.

– Дыши глубоко. И слушай. Хочешь поразвлечь стражей порядка сей порнушкой? Представляю сальные ухмылки ментов и их комментарии при составлении протокола. Крест на карьере, на семье, на всей – жизни, наконец. И не только я об этом позабочусь, но и доблестная наша милиция, уж будь уверен.

***

Пришло время вспомнить всё. Или же освежить мне вашу память?

Когда поутру, на завтра после поминок, вас, Евгений Фомич, разбудило позвякивание посуды в мойке и рык водопроводного крана, чей ржавый глас столь некстати прорезался, вы уж начали догадываться, что ночлег на том самом диване, где четвёртого дня почил дядя Ваня, – казус далеко и далеко не самый неприятный, тем более, что ввечеру, после полубессонной ночи в вагоне поезда, после угнетающего похоронного дня, вы были изрядно под градусом. Без задних ног продрыхли часов десять кряду. Начавшийся с семейного визита на кладбище, уж куда тягостнее и томительнее представлялся вам предстоящий день, пустой от безделья, но зато наполненный скорбных воспоминаний интонациями. А поезд ваш – только в ночь.

Наконец, тягучий и тягостный, день клонится к вечеру. Поминальный стол накрыт, и вы, поскольку брат Вовик медлит, сами заводите разговор о материализованной в граните памяти о дяде Ване и о той сумме, которую предстоит вам внести в общий погребальный котёл.

– Мог бы и подольше побыть с семьёй в столь скорбное для всех нас время, – упрекнула Светлана и смахнула накатившуюся на веко слезу. – Ведь мы семья?

– Семья.

– Вот. Тогда завтра на семейном совете и обсудили бы, никуда не торопясь.

– Да! Но… Работа.

– Не каждый день отец умирает!

– Послезавтра у меня представление в должность. Главным инженером автопарка назначили, как раз под уходящего на пенсию начальника. А тот в больницу слёг, так что по совместительству – ещё и исполняющим обязанности начальника автопарка становлюсь.

– Поздравляю! – протянул руку брат Вовик.