Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

И всё-таки не верилось, что сразу на смену лету хозяйкой заявилась зима – как заваливается на просиженный диван напротив телевизора хозяин после трудного рабочего дня. Хочешь верь – хочешь не верь, а только морозец держался стойко, пусть мягкий, ненавязчивый… вдруг и вовсе ударили настоящие русские морозы – трескучие и порою солнечные.

Лютый выдался декабрь, да, пожалуй, и первая декада января мало в чём уступала ему, но вот, вместо крещенской стужи, в самый разгар зимы вдруг пахнуло весной. Оттепель за оттепелью – и январь, сырой и грязный, незаметно перевалил в кроткий февраль.

Всякому стало ясно: боле не быть трескучим морозам, не дуть колючим ветрам, не расти ражим сугробам – грядёт весна, гнилая и долгая в своём пришествии. Чудеса да и только! Тронулась, спятила русская природа – по фазе что-то сместилось в ней.

На двери начальника автобусного парка с таблички исчезла обидная приставка – «и.о.», а на одной из обитых светлой кожей дверей Дома культура появилась латунная табличка: «Кривонос Евгений Фомич». Кто этот Кривонос и что он такое в этих стенах, точно никто ничего не мог утверждать. При этом все замечали, что в присутственные часы именно директора Дома культуры приглашают в кабинет Кривоноса, а не наоборот. Поговаривали даже, будто это едва ли не заведующего главка по культуре подселили к ним, но разве можно доверять непроверенным слухам?

***

Пожалуй, Евгений Фомич, вы уж и не чаяли свидеться с Любочкой. Недоступность и покров таинственности подстёгивают желания, обращая их в сущую манию, не так ли? Тешу, однако, себя надеждой: лишь уязвлённое самолюбие занозит вашу душу, когда сорву пред вами розовую вуаль с лика волоокой. В конце концов зарубцуются сердечные язвы. Память, как бронза патиной, подёрнется дымкой, и поблекнут краски чувств. Разум прояснится. Всё пройдёт, перемелется.

Мне жаль вас, Евгений Фомич… и совершенно не жалко. Сомнения разве что гложут: а вдруг неслучайно судьба поразила вас на склоне ваших лет – отметила особым знаком?! Всяк человек помнит первую, романтическую влюблённость да порывы юношеских страстей, но не всякому суждено встретить последнюю, роковую любовь и пережить этот коварный дар судьбы. И тогда нет, не вырвать из сердца вон, не развеять тоски-печали, не похоронить вам незабвенный образ волоокой где-нибудь на задворках своей памяти, в каком-нибудь глухом чулане забвения, – нет-нет, ну разве что (тьфу-тьфу-тьфу трижды через левое плечо) вместе с собой. Чур меня, не дай бог сглажу!

Прочь сомнения!

Так примите со смирением бесценный дар судьбы – урок на всю оставшуюся жизнь. И завяжите узелок на память: платить приходится за всё – и за печали, и за радости.