Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Окрест ни души. Евгений Фомич сидит, оперевшись спиной о склон сугроба, уронил голову на колени, колени обхватил руками.

С четверть часа минуло, пока прохожая женщина не остановилась рядом. Не пьяный, с виду приличный, солидный господин, а отчего-то сидит в сугробе, посередь тротуара. Пытаясь заглянуть в лицо ему, женщина участливо спросила:

– Вам нехорошо?!

– Нет, спасибо, хорошо, – невразумительно пробормотал в ответ солидный господин, сидя в сугробе.

– Что ж вы тогда сидите в снегу?

– Просто я – идиот!

Женщина отпрянула, отошла ещё на шаг и сказала строго:

– Всё равно вставайте, а то ведь простудитесь.

– Да-да, – ответил Евгений Фомич. – Спасибо.

Он встал, отряхивая прилипшие сзади к штанам комки мокрого грязного снега.

– Вам помочь?

– Мне уже нельзя помочь.

Он поковылял, припадая на ногу, к своей машине, сел за руль, повернул ключ зажигания и, когда женщина пошла прочь – вдоль по дороге, уронил голову на руки, обвившие обод руля.

Так прошёл час. Смеркалось. Пошёл другой час. Вскоре совсем стемнело.

***

Близилась полночь. Свет в больничных окнах погас. Из машины время от времени доносилось лёгкое прерывистое повизгивание, как будто ветер раскачивает на проводах жестяной дорожный знак. Это вы, Евгений Фомич, хныкали – потом затихли, и казалось, будто спите.

Я иду по другой стороне улицы, останавливаюсь напротив, подхожу как бы случайно, мимоходом, стучу, почти как Любочка, ноготком указательного пальца о стекло и, дождавшись, когда вы приопустите стекло, говорю в утешение вам:

– Напрасно вы так-то, Евгений Фомич.

Вы смотрите на меня в упор. Перед вами незнакомец, но вы не удивляетесь уже ничему.

– Любочка, – пытаюсь утешить, – самая обычная подзаборная дрянь. Поверьте мне на слово. И успокойтесь на том. Что было, то миновало, что упало, то пропало, – не вернуть.

– Я хочу её видеть!

– Выбрось дурь из головы. Блажь всё это. Она просто шлюха.

– Я буду ждать её.

– Дурак!

Да, вышло бы очень даже глупо, вздумай в самом деле подойти и заговорить. Я прошёл мимо и растаял случайным прохожим в темноте ночи. Ищи ветра в поле!

Как ни уговаривал я себя, а поделать с собой ничего не мог. Вот если бы вы спросили меня, а где же моя совесть, что столь характерно для вашей риторики повседневной, то я бы, уж будьте уверены, отрезал: там же, где и ваша. Не мучит ли она меня порой? Бывает, мучит, как любого человека, в том числе и вас, Евгений Фомич. Но к прокурору со своей совестью я ведь не пойду. Нашли дурака!

А что жалость без здравой мысли?! Так, пшик один – защемило и прошло.

Но удивительно, скажу-таки, устроена человеческая натура: мне вас жаль и… не жаль – ни капельки, ни вот столечко не сожалею о лихом дельце, ладно скроенном мною по вашей мерке. Наверное, жаль мне вас, как и всякую тварь, которой делают больно, а она, бедолага, не понимает, за что её мучают. Ни огрызнуться, ни пожаловаться не может – нема она, тварь эта бессловесная. И жалко-то её, пока тварь сама чувствительна и беззащитна. Значит, надо, чтобы вам, Евгений Фомич, всегда было больно, чтобы в груди щемило и под ложечкой сосало, иначе язвы на сердце быстро зарубцуются, лишаи на душе затянутся – и всяк увидит ваш оскал.