Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Верно, что после разгрома нацизма силами мирового сообщества и благодаря мощному процессу политической и, что еще важнее, культурной денацификации долговре­менные последствия гитлеровского цивилизационного ка­таклизма были предотвращены. Дегитлеризация, если можно так выразиться, Германии прошла успешно. Ниче­го подобного, однако, не случилось в Москве XVI века по­сле самодержавного обвала. Деиванизация, как мы еще увидим, была бледной, непоследовательной, двусмыслен­ной. Она не смогла ликвидировать последствия ужаса, по­сеянного в стране тотальным террором и внезапным унич­тожением латентных ограничений власти. Напротив, раз­решилась она лишь национальным хаосом и анархией, едва не приведшими к полному распаду страны. Что ж удивительного, если вылилась в результате «Иванова оп­ричнина» в эпохальную цивилизационную катастрофу? Ту самую, что положила начало национальной трагедии, за­тянувшейся на четыре столетия.

В первой части этой книги мы видели, как уверенно двигалась российская государственность в свое первое ев­ропейское столетие от латентных к юридическим ограниче­ниям власти, условно говоря, от Судебника 1497-го к Су­дебнику 1550-го, к, так сказать, русской «Хартии вольнос­тей»5. Перед нами был, казалось, своего рода классический пример движения истории по формуле Гегеля. И вдруг ис­тория остановилась — и потекла в обратном направлении. Устремилась в самодержавный исторический тупик, отри­цая не только юридические, но временами и латентные ог­раничения власти. И возникла перед нами не просто даже другая страна, но другая, говоря словами Хантингтона, «в широком смысле культура» — не на годы, на века. Как же и назвать это, если не цивилизационной катастрофой?

МОЩЬ АНАЛОГИИ

Я понимаю скептиков, сомневающихся в самой возмож­ности такого внезапного цивилизационного обвала. И со­знаю, что практически невозможно было бы их убедить, когда б не буквально идентичный обвал в России уже в XX веке.

Читатель помнит, конечно, слова Герцена, что Пушкин был ответом России на вызов Петра. Мало кто в этом со­мневается. Так же, как и в том, что реформы 1860-х, сыг­рали в русской истории роль, аналогичную Великой Ре­форме 1550-х. То есть, несмотря на грубейшие, непрости­тельные ошибки их архитекторов, пусть даже против их воли, поставили-таки Россию на европейские рельсы. И впрямь ведь двинулась снова история страны по форму­ле Гегеля. И Дума, созванная после революции пятого го­да, подтвердила европейский вектор этого движения не менее убедительно, чем Земский Собор 1549-го. А что по­том? Чем кончилось это второе европейское столетие Рос­сии? Разве не цивилизационным катаклизмом 1917-го? Разве не потекла внезапно история в обратном направле­нии — в такой же самодержавный тупик, отрицая не толь­ко юридические, но и латентные ограничения власти?

Короче, как мы уже говорили, там, где пасует логика, приходит на помощь история. И сама ее сложность, как это ни парадоксально, упрощает порою работу историка. Но вот где кончается аналогия.