Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

И если Соловьев, глядя на исторический процесс «свер­ху», обнаружил, что Грозный «был бесспорно самый да­ровитый государь, какого только представляет нам рус­ская история до Петра Великого, самая блестящая лич­ность из всех Рюриковичей»14, то для Покровского, смотревшего «снизу», тот же Грозный «представлял со­бой тип истеричного самодура, помнящего только о своем «я» и не желающего ничего знать, помимо этого драго­ценного «я», никаких политических принципов и общест­венных обязанностей»15.

Но того, что произошло дальше, не могли предвидеть ни Соловьев, ни Покровский. Ибо дальше произошло не­что уже совершенно необъяснимое. А именно оба взаимо­исключающие «воззрения» вдруг амальгамировались, об­разовав чудовищную смесь, которая назвала себя «истин­ной наукой» и попыталась смотреть на Ивана Грозного одновременно и «снизу», и «сверху».

«НАУЧНАЯ» АМАЛЬГАМА

Сначала И.И. Полосин, смотря, как положено советско­му историку, «от классов угнетенных», честно признал, что смысл опричнины Грозного «в закрепощении кресть­ян, в крепостническом огораживании общинных угодий, в ликвидации Юрьева дня»16. Но не в силах отказаться от соблазна посмотреть на дело и «со стороны командую­щих классов» (отражая, по его собственным словам, «мо­гучее воздействие современной действительности»), об­наружил он вдруг в той же опричнине «военно-самодер­жавный коммунизм»17.

Другими словами, Полосин нечаянно (и с потрясающей естественностью) поставил знак равенства между комму­низмом и крепостничеством. Казалось бы, он заслуживал порки за свою инфантильную откровенность — и «свер­ху», и «снизу». В одном случае за разоблачение крепост­нического смысла опричнины, в другом — за ее неожи­данную реабилитацию. Нельзя же, в самом деле, так оче­видно сидеть на двух стульях. Однако коллегам Полосина было уже не до него. Под «могучим воздействием совре­менной действительности» реабилитация Грозного наби­рала темп. Один почтенный историк спешил опередить другого. И хотя совсем уже отказаться от стула «угнетен­ных классов» было нельзя, но стул «командующих клас­сов» становился все более привлекательным.

До такой степени, что к середине XX века даже Соловь­ев (который хоть и восхищался правительственными даро­ваниями царя Ивана, но все-таки с дрожью в голосе уко­рял его в нравственной ущербности) казался смотрящим «снизу», тогда как советские историки смотрели теперь исключительно «сверху». Более того, именно такой взгляд и был объявлен «единственно научным». Как про­возгласил во втором издании своей книги (в 1942 году) Р.Ю. Виппер, «только советская историческая наука вос­становила подлинный образ Ивана Грозного как создате­ля централизованного государства и крупнейшего полити­ческого деятеля своего времени»18.