На краю одиночества [litres]

Тихо-тихо-тихо.

Только капля разбилась о камень, будто чья-то слеза…

Не время плакать. Не сейчас.

…Матушка билась над гробом отца уродливою черною птицей. Она то кидалась на него, словно желая разломать блестящие от лака доски, то замирала, растопырив руки, подвывая.

И люди шептались с одобрением: горюет. Любила, стало быть, любила…

…Анна коснулась мертвого лица. Теплое еще. И Глеб улыбается. Чему он улыбается? А кровь сочится. Кровь из дыры в боку пропитала жалкие клочки мха и текла по пальцам Анны. И она, наверное, запомнит до конца жизни это ощущение липкой красной крови.

Плакать не получалось.

Было больно, так больно, будто сердце вырезали. А вот плакать совсем не получалось. Следом пришла спасительная мысль, что и самой Анне недолго осталось.

Что, быть может, в этом и смысл? Не в один день, но… почти?

Он дождется там, за краем. Он знает, что Анна придет… в конце концов, был ведь обряд. И кровь. И клятва. И тьма, которая вот плакала беззвучно, как умеет плакать ночь осенним дождем.

Анна бы ее утешила. Если бы смогла.

Она закрыла глаза Глеба. И повернулась на звук.

Шелест. И хруст. Звон. Нежный мягкий звон, будто кто-то ступал по полю хрустальных цветов. Теперь существо походило на человека. Пожалуй. Такого невероятно высокого и чересчур уж худого человека.

Беловолосого. Длинноносого. Узкогубого.

И губы скривились, а гость произнес:

– Женщина.

– Женщина, – согласилась Анна, убирая со лба Глеба волосы. Надо же, и здесь кровь. Кровь – это плохо. Ее будут вымывать, а волосы расчешут.

Отцу расчесывали. Укладывали воском, чтоб смотрелся прилично.

– Ты звала.

– Нет.

– Ты сказала ветру.

– Сказала, – врать смысла нет. И наверное, хорошо, что он… он ли? Пожалуй, что да, мужчина. Главное, пришел. Если Анны не станет, кто присмотрит за Арвисом? Он ведь диковатый, но это потому, что воспитанием его некому было заняться.

– Где дитя?

– Там, – Анна махнула рукой на стену дома, которая становилась обыкновенной, разве что трещины никуда не делись. Они расползались по камню, разрывая и обои.

Дом тоже умирает.

Он переживет Анну, но ненадолго.

– Хорошо, – кахри кивнул. – Проси!

– Что?

– Что хочешь.

А что Анна хочет? Умереть. Здесь и сейчас, но… ей нельзя. Ей нужно дела закончить. Дом переписать. Завещание составить. И…

– Жить? – Кахри указал на Глеба: – Он? Или ты?

– Он.

– Ты?

Анна пожала плечами. Проклятие осталось. И если княгиня жива, то, возможно, Земляной-старший сам справится? Или нет? А если нет, то от Глеба все равно пользы больше.

И не в пользе дело.

Анна просто хочет, чтобы он жил. Если уж просить чуда, то…

– Арвис упрямый, – сочла нужным сказать она. – Он может отказаться уходить с вами. Он… я не буду заставлять. Никто не будет.

У кахри улыбка жутковатая. Передние зубы у него остры, а клыки столь длинны, что выглядывают из-под губы. В левом сияет синий камень. В правом – желтый.

– Упрямый. Тот-кто-говорил-с-первым-снегом тоже был упрямый. Он ушел. А потом умер. Я звал. Но душа далеко. Его кровь – есть хорошо.