На краю одиночества [litres]

Он стоял, закрыв глаза, едва касаясь смычком того, что Анне виделось клочком тумана, лишь отдаленно напоминающим инструмент, и играл… играл музыку, от которой хотелось плакать.

Смеяться.

И вырвать себе глаза.

Или не себе…

Тварь отшатнулась. Попятилась…

И замерла, наткнувшись на его императорское величество, который тоже произнес:

– Уходи.

А музыка наполняла дом, словно вода чашу. И этой воды было достаточно, чтобы напоить силой растения. А те… те не позволят обидеть Анну.

Взметнулись змеевидные плети декоративного плюща, упали на плечи твари, чтобы прорасти в нее. И сами листья стали камнем, а побеги – сталью. Потянулись и другие.

Хойи. Крохотные ховеары, безобидные карликовые папоротники. Фуксии и миниатюрные фиалки, вдруг сплетшиеся друг с другом, сцепившиеся иглами, сроднившиеся зеленой плотью, создавая подобие Аргуса. И зверь был зелен и страшен.

– Уходи, – повторила Анна.

И Глеб повторил ее слова шепотом. Он стоял. Пока еще стоял. Но Анна чувствовала, как уходит из его тела жизнь вместе с кровью, которой оказалось вдруг так много…

Слишком много, чтобы человек выжил. А ей так хотелось, чтобы он жил, чтобы… и Анна заплакала, осознавая собственную беспомощность. Слезы получились черными.

В сказках, конечно, бывает и не такое.

Они мешались с кровью, и та разливалась морем, в котором застыла тварь, спеленутая колючими плетьми, раздираемая ими на части. И зеленое чудовище, слепленное из растений, казавшихся еще недавно безобидными, пыталось его сожрать.

А пол покрывался тьмой. И мхом. Полупрозрачным, слюдяным, тем, который не мох даже. Анне не случалось видеть, чтобы он рос настолько быстро. Хрустальные веточки появлялись из воздуха, касались крови, смешанной с тьмой – судя по всему, тьмы было больше, ибо даже в напрочь сюрреалистичном мире не-яви человек не выжил бы вовсе без крови, а Глеб жил, – касались и наливались цветом.

Сперва они становились бледно-розовыми, но темнели, замирали в оттенках алого, чтобы потом налиться пурпуром. И происходило это столь стремительно, что казалось, будто кто-то раскатывает по черному полю живой тьмы ковровую дорожку. И по ней, невыразимо хрупкой, ломая хрустальные стебли, ступало существо, столь же далекое от людей, как люди далеки были от твари. Анна уже видела подобное, но…

Дети льда имеют лишь отдаленное сходство с теми, кто рожден осенью.

Звонкий. Белый. Чистый. Слишком чистый для этого места.

И когда флейта его, словно выточенная из куска льда – а может, так оно и было? – коснулась губ, Анна поняла, что скоро все закончится.

Она села. Во тьму, и та бережно коснулась губ. Она обвила руки, она заползла на них, слизывая горячую кровь. А та текла и текла. Глеб зажимал дыру в боку. Улыбался.

Дурак! Кто улыбается, когда умирает?!

И музыка иного сплелась с голосом скрипки, наполнила комнату, и та все же хрустнула, а тьма затихла.

Ее можно было убаюкать.

– Скоро… пробой… затянется, – Глеб сглотнул. Он сел рядом, откинулся, прижался плечом к стене. И тьма спешно взобралась и на плечо, и на тени. – Скоро… уже… тебе пора уходить.