Пляж

– Не то, что сейчас – смахнув слезу, сказал кот, – песни забыли, инструменты растеряли или распродали.

– Не грусти, котя, – ласково сказала ему Уля, – лучше спой нам песню.

Кот с грустью отмахнулся, однако затем, расправив усы, сказал:

– Ладно, ща спою.

Он направился вглубь дома и вскоре вернулся, неся в зубах крошечные гусли.

Он отвесил нам вежливый поклон и начал играть. Вы когда-нибудь слышали дерущихся котов? Помножьте это на два. Кот, надрываясь, истошно визжал. При этом всеми четырьмя лапами он яростно царапал струны гуслей.

Мне хотелось зажать уши руками, а ещё лучше – на время вообще оглохнуть. А Уля сидела, блаженно улыбаясь и прикрыв глаза от удовольствия.

Когда кот закончил, Уля сказала:

– Как хорошо. Как-то сразу легче стало, правда? – она посмотрела на меня.

Я вымученно кивнул.

Кот вновь поклонился и отнёс инструмент на место.

Позже, когда мы уселись за стол пить молоко, кот рассказывал:

– После того, как к власти пришли большевики, многие коты-гусляры эмигрировали на Запад. Да что там говорить, и я бы мог сейчас парижские сливки жрать. А многие, – кот смачно сплюнул комок шерсти, – хорошо устроились и при новых хозяевах. Говорят, свой кот-гусляр был даже у товарища Дзержинского. Он же бывший дворянин. Со вкусом всё в порядке.

– А как же вы? – спросил я.

– А я дом берегу. У меня и осталось-то всего-ничего: дом этот да гусли.

– А как же с большевиками?

– Я с ними страшно поступил. Я их не замечал. Вот, видишь, шерсть в проплешинах. Они меня и кипятком обливали, и сжечь пытались. Очень они не любят тех, кто их не замечает. Три раза на живодёрню возили, хотели шкуру спустить. А я всё равно их не замечал. Дом-то мой остался, несмотря на все их усилия.