Тоска по дому [litres]

– Эй! – крикнул мне вчера вечером один из них. – Ты что, с фотоаппаратом? Ну снимай, снимай, как мы тут веселимся.

Его приятель встал и оперся на перила. Луна освещала его загорелый торс. Я продолжала прятаться за видоискателем. Двое других парней тоже поднялись, подошли к перилам и наклонились вперед, в мою сторону. Мышцы-серьги-бородка, мышцы-серьги-пряжка.

– Эй, подруга! – крикнул пряжка. – Приглашаем тебя присоединиться к нам.

Тон его был вполне дружелюбным. Как и выбор слов: «приглашаем», а не «ялла»; «присоединиться», а не «давай». Я отрицательно покачала головой. Медленно и неуверенно.

– Третий этаж, справа, – крикнул он.

– Слева, болван, – поправил его парень с обнаженным торсом.

– Слева! – повторил первый. Как будто хотел, чтобы всю информацию я получала только от него.

«Ты здесь не для этого, Ноа», – напомнила я себе, помахала им на прощанье рукой, как кинозвезда поклонникам, и исчезла в защищенном пространстве квартиры.

С приезда сюда я почти не выхожу. Только утром в магазин, купить булочку и холодное какао, а вечером – на бульвар, где гуляют собачники (когда я медленно иду по бульвару, у меня возникают странные мысли: сегодня, например, я думала, что прошлое иногда держит нас на поводке, а иногда отпускает).

Большую часть дня я провожу взаперти в квартире («Красивое слово – взаперти», – сказал бы сейчас Амир). Тетя Рути была не в том состоянии, чтобы хоть что-нибудь взять в больницу. Все осталось здесь. Ее поразительно пестрая библиотека: тонкие сборники стихов, комиксы, дамские романы в мягких обложках… На тумбочке в кабинете стоит фотография ее отца в молодости. «Каким красивым мужчиной он был», – любила повторять тетя Рути, легко касаясь кончиком пальца пластиковой рамки. И я всегда соглашалась с ней, даже когда выросла и знала, что она преувеличивает. В спальне, гостиной и в кабинете висели на стенах ее картины, и рядом с каждой был прикреплен листок с названием, как в художественной галерее. Вот «Автопортрет»: на картине изображена женщина, абсолютно не похожая на тетю Рути. Когда-то мне показалось это странным – нарисовать кого-то другого, но назвать картину «Автопортрет». Справа от «Автопортрета» – «Генеалогическое древо», ветви которого воздеты к небу, словно руки жертв Холокоста. На стене напротив – мой портрет с надписью «Девочка». Помню, как она усадила меня на стул и велела не двигаться; мне стало скучно, и я пожаловалась, что у меня болит попа, и она попросила: «Потерпи еще немножко, еще капельку, Ноале, а когда закончим, пойдем на улицу Дизенгоф и купим тебе двойное шоколадное мороженое».