Тоска по дому [litres]

– Конечно. – Хила сказала это так, что я почувствовала: она действительно все поняла. А потом добавила: – Не знаю, сможет ли одна процедура вернуть тебе этот голос, но мы, по меньшей мере, попытаемся влить в тебя немного тишины, хорошо?

– Хорошо, – согласилась я, хотя все еще оставалась в некотором недоумении: как это – влить немного тишины?

Хила жестом пригласила меня на массажный стол и попросила лечь на живот. Я спросила ее, можно ли закрыть глаза, и она ответила, что это желательно; я хотела спросить почему, но не спросила, а просто закрыла глаза. Она нажала на что-то, похожее на магнитофон, и комнату наполнила тихая ненавязчивая музыка. Хила остановилась у края стола, я услышала ее дыхание, приоткрыла один глаз и увидела, что она потирает руки. «Как муха лапки», – мелькнула у меня мысль, но я сразу закрыла глаза, чтобы не смущать Хилу. Затем она начала меня трогать, очень нежно, касание здесь, касание там, и поначалу я вся сжалась; мне было странно, что Хила, которая знает меня с детства, никогда ко мне не прикасалась, если не считать коротких поцелуев в щеку при встрече и чуть более долгих объятий по возвращении из путешествий; мне стало удивительно, что именно ее руки блуждают по моему почти голому телу, прикасаясь к местам, касаться которых было дозволено только Амиру, и я подумала, что, может быть, стоило пойти к незнакомой массажистке. Еще я подумала: а что, если эти прикосновения вызовут у меня возбуждение? Вот, например, она прошлась пальцами по моей шее, а на шее у меня расположены очень чувствительные точки. Что, если у меня запульсирует между ног? Мне станет очень, очень неловко, и это внесет сумятицу в мои мысли, как будто мне сейчас не хватает сумятицы в мыслях. Но ее прикосновения были легкими, ни в коем случае не настойчивыми, не «такими», и, в конце концов, это была Хила, и я постепенно расслабила свои напряженные ягодицы, и правую, и левую. Я понемногу успокаивалась, переставала сопротивляться. Как просила Хила, я старалась дышать медленнее и глубже и смежила веки, а когда почувствовала, что у нее не две руки, а три, сказала себе, точнее, мысленно пробормотала: «Вот и хорошо, мы теперь и правда в сумеречной зоне, где все позволено», и я полностью отдалась ее воле, отдалась теплу, струившемуся от ее пальцев через все мое тело, от коленей до локтей, от щиколоток до макушки. Я почти перестала думать, то есть у меня не осталось связных мыслей, только общие смутные ощущения: например, что Хила меня действительно любит и каждое ее прикосновение служит тому доказательством.