Бегство. Документальный роман

Я особенно ждал приезда в Хреновое по двум причинам, связанным с верховой ездой и лошадьми. Ранней осенью 1985 года, когда я только начал учиться на втором куре, а гонения на моего отца только набирали обороты, к отцу на прием пришла новая пациентка – женщина лет сорока, страдавшей тяжелым гипотиреозом. Когда-то она была наездницей, а теперь работала тренером на Московском ипподроме. Отца новая пациентка заинтересовала; сам он выучился ездить верхом еще в детстве, в уральском селе Сива в Пермской (Молотовской), а позднее ездил на лошадях, когда служил военным врачом в Белоруссии. Курс лечения, назначенный отцом, помог пациентке. Когда она пришла отблагодарить отца, то кроме более-менее традиционной в таких случаях бутылочки армянского коньяка, предложила еще устроить абонемент в манеж. Отец ответил, что для трусцы уже староват, но попросил помочь с абонементом для меня. При Московском ипподроме действовал манеж, где обучались будущие наездники, а какие-то часы отводились для любителей верховой езды. Теоретически можно было взять несколько платных уроков для начинающих, потом прийти в кассу, купить билет в манеж и, вместе с семью-восемью другими любителями, ездить верхом по малому кругу ипподрома под присмотром тренера. На практике все обстояло иначе. Несколько лошадей обычно резервировались для валютных развлечений дипломатов и их семей, и человеку с улицы нечего было и мечтать об абонементе в манеж. Так что мне крупно повезло. Один из учеников отцовской пациентки показал мне, как седлать лошадь, как ухаживать за ней. После нескольких уроков на конюшне мне наконец позволили сесть в седло. Пациентка распорядилась, чтобы я приходил раз в неделю и получал свой билет у «прикормленной» кассирши. Ипподром располагался возле станции метро «Беговая», в двух остановках метро от нашего Октябрьского Поля. Иногда по пути на ипподром я останавливался около дома, где 1948 году, вскоре после возвращения в Москву из послелагерной ссылки, поселился Николай Заболоцкий, один из моих самых любимых поэтов, и где прожил до самой смерти в 1958 году. (Этот двухэтажный каменный дом на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе, построенный пленными немцами, был снесен при строительстве Третьего Кольца.) Обычно я ездил на ипподром по субботам. В рюкзаке за спиной бултыхались черные резиновые сапоги и хлыст, подаренный мне пациенткой отца. В кармане штанов лежали куски морковки с сахара, завернутые в платок. Зимой в конюшнях было знобко и сыро, и белые рупоры людского дыхания смешивались с белыми клубами дыхания лошадей. Я старался выбираться в манеж не реже двух раз в месяц. Трусца по кругу мне довольно быстро стала надоедать, но зато как приятно было входить одному в сумрачную конюшню, здороваться с лошадью, угощать ее сахаром и морковкой, седлать, выводить на свет. Лошади были лучше людей – мудрее, кротче, терпеливее, и они прощали нам все людские ошибки. И, конечно же, в верховой езде было что-то куртуазное, рыцарское. Среди моих московских друзей никто не умел ездить верхом.