Бегство. Документальный роман

В первый же вечер, в час закатной молитвы, я шел песчаной желтой дорогой, которая огибала территорию конного завода. За покосившейся изгородью, подпертой чем придется, чиненой-перечиненной, виднелись длинные постройки салатного цвета – конюшни и еще какие-то ветхие деревянные строения, пережившие пожары революции и войны. Поля и пастбища здесь казались выцветшими и блеклыми, особенно по сравнению с цветущими курскими степями, которые я повидал в середине июня. Здесь, в Хреновом, меня повсюду преследовало ощущение запущенности. Не убожества и разрухи, а именно какой-то очаровательной заброшенности и таинственности. Отчасти это ощущение старины, замершего времени, возникало из-за безлюдья. По пути я столкнулся лишь с задумчивой старушкой, которая плелась от автобусной остановки, нагруженная набитыми сетками-авоськами. Старушка поведала мне, что большая часть работников конного завода или живет «на территории», или приезжает сюда на автобусе из ближайших населенных пунктов. Я заинтересовался – а где же главный павильон? Манеж? А музей где? Неужели ничего не сохранилось со времен былой Хренового, когда сюда стекались знатоки и любители лошадей? Старушка поставила авоськи на землю, уперла руки в бока, изучила меня с головы до ног и сказала:

– Тут каждый год студенты с палатками живут. Рядом с пастбищем, тут близехонько будет.

Почему-то во мне она студента не признала.

– А до главного корпуса-то идти далече, – добавила старушка. (Два дня спустя я все же обошел весь конный завод и отыскал главный корпус – каменную постройку с греческим фронтоном, которая смахивала на старый железнодорожный вокзал или курзал где-нибудь на водах в Германии). – Но тут рядом красивый дом стоит, рукой подать. Сходи погляди, сынок, сходи, – посоветовала старушка. Хреновская старушка указала мне неприметную дорожку, которая и привела меня к ажурным двустворчатым воротам, давно не крашенным и изъеденным ржой. Одна створка была слегка приоткрыта, и за ней темнела мрачная еловая аллея. Я прошел по аллее и очутился у старой барской усадьбы. Здесь располагался туберкулезный санаторий, тоже давно уже пришедший в упадок. Когда-то в России больных туберкулезом посылали лечиться «на кумыс». Кумыс – напиток из забродившего кобыльего молока, богатого лактозой. Когда-то кумыс считался эффективным средством лечения туберкулеза и анемии. В конце девятнадцатого века в южных и юго-восточных степных районах России, в нижнем бассейне Волги, возникла сеть лечебниц для туберкулезных больных. Целительные свойства приписывались не только кумысу как таковому, но его сочетанию с сухим и жарким степным климатом. К 1986 году, когда я попал в Хреновое, антибиотики и обязательные прививки давно вытеснили лечение жирной диетой и климатом. Для людей моего советского поколения кумыс и туберкулезные санатории оживали разве что в пьесах и рассказах Чехова. (В конце «Невесты», последнего чеховского рассказа, больной чахоткой Саша уезжает на Волгу «кумыса попить», но это его не спасает.) И вот передо мной был туберкулезный санаторий, где тенекрылые страждущие пациенты по-прежнему пили кумыс, продолжая верить в его целительную силу, и дышали сухим степным воздухом. Здесь, на обочине советской истории, чудом сохранилась эта реликвия романтического прошлого, переполненного чахоточными экзальтированными дамами и кашляющими поэтами. Все это вместе – и ветхий санаторий, и конный завод, – казалось мне каким-то сюрреалистическим видением. Меня мало удивило, что место рождения славной породы орловских рысаков пришло в такое запустение. Мне было известно, что послевоенный упадок коневодства в СССР был следствием катастрофических событий 1941 года. В первые месяцы войны конные войска, слава и гордость Красной армии, оказались бессильны против «панзеров». Упадок Хренового в 1980-е годы не удивлял. Более странным было то, что советская система позволила знаменитому конному заводу угасать так покойно и гармонично.