Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

Милый Тургенев, какой он был представительный в 25 лет, одет франтом, сюртук с золочеными пуговицами, высокий, на две головы выше Луи. Поль очень на него похож. Я всегда боялась, что Луи заметит это сходство.

Лиля Брик. Как вы жили, мадам, с вашим сухим, недалеким, вечно брюзжащим муженьком?

Полина Виардо. Не трогайте Луи. Он умел внушить к себе уважение. Покажите мне француза, верного жене? Таких должны выставлять в музеях. Таким был Луи. Преданный семье, расчетливый хозяин, любивший меня до последнего дня и веривший мне, как себе. Луи – с ним у меня не было проблем. О, я умела ладить со всеми, даже с его скучными сестрицами, хотя один вид Берты вызывал у меня тошноту… но я держалась, держалась. Ради семьи.

Ради наших четырех детей. Мое имя было безупречно. Никто не мог указать на меня пальцем. Среди парижских певиц – куртизанок такой случай – редкость. И Луи был доволен, он был доволен.

Лиля Брик. А Тургенев?

Полина Виардо. О, Тургенев дал мне страшную клятву, что никогда, никогда, ни в письме к хорошему другу, ни в приватной беседе с близким человеком он не выдаст тайну нашей с ним любви. Пусть жалуется, клянет мою неприступность, хандрит… только не выдает нашу с ним тайну. Он оказался настоящим мужчиной. Он сдержал свою клятву.

Лиля Брик. Как это скучно, мадам. Клятвы, тайны, обещания, вечная любовь. Мне хочется убежать. Мне здесь не нравится. И ждать мне здесь некого.

Полина Виардо. Как! Вы называли столько имен… Саша, Рома…

Лиля Брик. У них у всех свои женщины, даже у Осипа Брика. Даже у Оси, человека, которого я полюбила девочкой – подростком, который стал потом моим мужем, любимым мужем, даже у него была своя женщина. Другая.

Полина Виардо. А поэт? Что скажете о поэте?

Лиля Брик. О, Володя меня любил. Он в своей прощальной записке, написанной перед выстрелом, меня просил: «Лиля, люби меня!» Знал, что разлюбила, – и просил о любви. Но знаете, мадам, если на секунду подумать, что Володя будет со мной вечно и никуда от его тяжелой, неутолимой, безразмерной, мрачной и ревнивой любви не денешься, – хочется выть так, как Скотик подвывал – на луну. У – У – У…

(подходит Авдотья Панаева с букетиком полевых цветов, качает их как колыбельку, напевает)