Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

В год написания этих стихов он встретил Полину. И устремился за нею в Европу. За нею и ее мужем. А Россия и все то ужасное, что было с ней связано, – судьба несчастной княжны, смерть отца, самоуправство и жестокость матери, картины крепостной деревни – все это, он думал, осталось позади. Но вот он лежит – и вспоминает, и прошлое совсем рядом, только протяни руку. И сердце саднит от того, что был он тогда жесток и несправедлив. Да, жесток и несправедлив.

Когда в 1850 приехал на похороны матери – после стольких лет жизни в чужой стране и чужой семье, после тисков безденежья и отвратительного существования в качестве «приживала» в семье Виардо, он приехал в Москву как наследник одного из богатейших состояний. Что на него тогда нашло, почему он заподозрил в этой тоненькой семнадцатилетней большеглазой барышне, после смерти матушки оставшейся в полном одиночестве и без всякой защиты, коварную интриганку, мечтающую поживиться матушкиным наследством? Почему все сделал, чтобы выгнать ее из дома, даже и брату не дав ее приютить?

Да, они с Николаем решили честно отдать ей деньги, завещанные Варварой Петровной. Но когда? После замужества. А пока выплачивать проценты. Почему они не подумали, как будет жить эта юная душа после случившейся в ее жизни катастрофы?

Два года назад, приехав в Россию на открытие памятника Пушкину, на какой – то встрече в Дворянском собрании он увидел устремленный на него взгляд. Женщина в темном платье, еще не старая, но с бледным, до чрезвычайности измученным лицом, пробивалась к нему через плотный человеческий ряд:

«Иван Сергеевич, вы меня помните?» Он не помнил и смотрел на нее с испугом. «Это же я, я, Варвара Лутовинова – Богданович, теперь Житова. Вспомнили?» Эта женщина – Варенька? Это та самая Биби, которая собирала для него ландыши? Он заволновался, как когда – то в юности, когда не знал урока. С чем она пришла? С незажившей обидой? Со своим горем?