Церковь и политический идеал

Следовательно, необходима политическая сила правительства для того, чтобы реализовать все указанные начинания. Но кто же будет решать, какие тенденции полезны, а какие нет, если на первое место выступает интеллект и социальная активность личности? Избранные? Но как это совместимо с началами демократии в традиционном ее понимании? Не получится ли, что старая проблема индустриального общества, где в основе политических и идеологических институтов лежали вера в мессианство и исключительность, а грань между тоталитаризмом и демократическим гуманизмом была тонка[392], повторяется в новом виде, хотя еще более усложняется появлением новых, сверхмощных технологий?

Характеризуя основные черты «нового общества», Тоффлер и его приверженцы не склонны признавать его «утопией, в качестве одного из научных аргументов выдвигая тезис об эмпирической доказанности основных защищаемых ими положений конструкции. В противовес этому мы указали на те проблемные стороны старого индустриального общества, которые ничуть не устраняются «новой волной», а лишь получают новое выражение. В результате очень сложно согласиться с достоинствами, приписываемыми постиндустриальному обществу, которое хотя и негативно относится к своему предшественнику, но не готово отказаться от главных начал, лежащих в его основании.

Утопизм постиндустриализма проявляется, впрочем, не только в этом. Достаточно вспомнить характеристики индивида и общества в индустриальной культуре, которые представлены нам постиндустриалистами, чтобы задать естественный вопрос: кто будет строить это светлое общество, откуда возьмутся здоровые силы, если все общество в целом переживает величайший нравственный кризис? Те же «избранные», о ком мы неоднократно уже говорили? Но утопические мотивы касаются не только счастливой уверенности в реальности гармоничного будущего.

Симптоматично, что идея постиндустриального общества, равно как и ее предшественница – индустриальная культура, весьма агрессивно относится ко всему старому багажу, который переходит к ней по наследству. Мы вновь, как и раньше, встречаемся с весьма жесткими и едкими оценками как в отношении основных культурных ценностей, какие были значимы ранее, так и индивидов, следовавших им.

Но является ли «новая волна» неиндустриальной, спросим мы? Разве мы можем назвать нечто новое, что не было бы рождено ранее? Разве мы видим новые начала и новые идеи? Все та же вера в человеческий разум, все та же уверенность в возможность построения гармоничного общества на основе материального удовлетворения человеческой толпы, все та же неприязнь к любого рода авторитетам и абсолютным ценностям. Обещания счастливой жизни?