Мусор

Саше стало досадно. Она сидит перед ним: такая красивая, утончённая, на этой уродливой кухне с обвалившейся на стенах штукатурке, говорит про импрессионистов, пока где-то за окном кричит петух, и защищает всё это убожество с таким видом, будто является естественной       его частью.

– Женя, но ведь это стагнация! От которой шаг до деградации. Ничего не меняем, как бы не сделать ещё хуже. Но когда понятно, что вот оно, хуже некуда – всё равно, вроде и так нормально. Допустим, народ здесь и правда хранит некий великорусский секрет, который я, столичный мудак, если когда-то и знал, теперь точно забыл… Но вред от строительства этого завода нельзя не понимать? Ты, по крайней мере, не можешь не понимать!

– Я понимаю, – вздохнула Женя. – И очень этого боюсь. Сражаться я не умею. И, если что, мне проще уехать, хотя, видит бог, я очень, – она с такой силой выделила это «очень», чтобы он поверил безоговорочно, – люблю этот город.

– Значит, надо что-то делать, чтобы не пришлось уезжать, – твёрдо сказал ей Саша. – Чаще всего борьбу возглавляют именно те, кто еще час назад был уверен, что не умеет сражаться.

Женя, по-видимому, ожидавшая чего-то другого, взметнула руки в возмущении.

– Ты же первый искал конкретики! А теперь даёшь пространные советы: «что-то делайте» и пихаешь на амбразуру меня. Получается, ты превозносишь сам себя над нами, но так же беспомощен в этой ситуации.

Саше было неприятно, что она употребила «беспомощный» в его адрес, что она в принципе не воспринимала его человеком, который имеет право на осуждение, потому что делает что-то особенное и в настоящей ситуации даже дерзкое, работая журналистом в независимой газете.

– Между нами есть большая разница, – сухо произнёс он. – Я здесь не живу. Я сюда приехал, как корреспондент, а это уже много. Дальше мне требуется ответный импульс. Помощи неравнодушных правозащитников на всех не хватит: хотя бы потому, что в ней нуждается слишком много городов и семей. Надо инициировать всё снизу, чтобы хоть что-то вышло.

Она смотрела на него внимательно, как будто разгадывала загадку. Пальцами, не глядя, она тем временем складывала оказавшийся перед ней фантик от конфеты: шесть прямоугольных полосок в одну, сгибаемую пополам, и снова разложить всё в большой, мятый бумажный лоскут с облетевшей позолотой.

– Я всё думаю: ты рассуждаешь как чужак, которого ничего не связывает с этим городом. Ты говоришь, что тебе не жить здесь – но ведь тут твоя семья! И тебя не может это не задевать. Возможно, ты и злишься так, потому что для тебя это слишком важно, но ты так же не понимаешь, как это предотвратить. И это уже ставит тебя в один ряд с инертными боголюбовцами: ты сам себе простить не можешь, что один из нас – тех, кого ты так критикуешь.