Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

А осень, поди ж ты, распарилась не на шутку, словно бы природа раскочегарила не ту топку – по ошибке весеннюю.

Тем временем незаметно перевалило на октябрь. Дни стояли солнечные и ясные, а Любочка никак не ехала к вам. Горячие выдались деньки – и не только в удивляющей чудачествами природе, но и в вашем автобусном парке: вы готовились, наконец-то, стать полновластным начальником и завертеть дела на свой лад. Стало быть, Евгений Фомич, глаз да глаз нужен за вами! Не пристало вам скучать да хандрить; душу, однако ж, в кулак не сожмёшь, сердце булавкой не пришпилишь к белому ровному листу – не высушишь как гербарий.

***

Ох, и выдалась же первая декада октября, волнительная и насыщенная! Многое, должно быть, передумал в течение долгих бессонных ночей ожидания – перечувствовал, переосмыслил в своей жизни Евгений Фомич. Казалось, он даже осунулся и чуточку помолодел, сбросив с полпуда веса: нервы, нервы, нервы… и терпение, когда терпеть невмоготу.

Был четверг. Послеобеденный час. В тёмно-коричневом костюме в узкую продольную полосочку, светло-кремовой рубашке в тон и коротком широком галстуке цвета кофе, Евгений Фомич пренебрёг своими обычными правилами и, покинув горбатого прохлаждаться на обочине в тупичке средь рощицы за оградой автопарка, сел на заднее сидение служебной чёрной «волги», директорской. Недолгий путь привёл его к видному своей фундаментальностью зданию – настолько солидному, насколько и безвкусному в современном облике. Так называемое историческое, в зародыше оно было отстроено неким зодчим, имени которого история, увы, не сохранила, много раз достраивалось, однажды чуть было не сгорело, а в конце концов, экспроприированное на заре бессчастной эры, его оправили в каркас казённых симметрий. Вышел этакий архитектурный монстр – какую табличку ни прилепи мутанту на фасад, всё равно не различишь в гибриде ни черт русского барокко, ни духа бюрократического новоклассицизма.

К мраморному крыльцу с колоннадой подкатывали служебные чёрные кареты и выплёвывали из чрева надменных седоков, до однообразия солидных в своих тёмных костюмах и белых крахмальных воротничках. У каждого в руке был кожаный портфель или папочка под мышкой. Каждый сам по себе важно восходил по ступеням под колоннаду к едва ли не трёхметровым лакированным дверям с резными бронзовыми ручками-перилами. Двери на удивление легко распахивались и поглощали очередного пришельца.

Прошёл час, другой – минул третий. Сквозь горчичные занавеси сводчатые окна распыляли частички света из былой залы, где, говорят, на балу бывал такой-то князь и такой-то граф. Теперь там заседали иные хозяева жизни.