Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

А вот ежели вам неймётся удовлетворить своё праздное любопытство, откуда, дескать, столь точно и подробно я черпаю свои знания и о Любочке, и о поминках, и о ваших сокровенных мыслях, чувствах, снах, и о многом, многом прочем, так скажу, что ведаю я то, о чём даже вы, Евгений Фомич, до поры до времени не догадаетесь, потому как я пиит в своём весьма необычном роде. Помните, однажды говорил вам, и даже имел нахальство назвать искусством, пускай и уродливым. Надеюсь, меня простят поэты за кощунство. И довольно об этом! Ведь ни я, ни Любочка – никто же не спрашивает, сколько раз прежде вам случалось изменять жене и сколько рогов она наставила вам в свои молодые годы. И о многом прочем не выспрашиваю. То-то же! Есть вещи на свете, о которых, Евгений Фомич, неглупый человек должен сам… нет-нет, не понимать, не знать, не догадаться, а ведать.

***

Окно – иссиня-чёрный прямоугольник в стене: день давно потух, затем насупился и, наконец, Земля спиной обернулась к Солнцу. Страсть не заметила, как съела течение времени. Проглотила и не поперхнулась – до пресыщения было так же далеко, как до края той бездны, в которую безмолвно уставилось слепое стекло окна – единственный, сдавалось, свидетель свершившегося здесь акта прелюбодеяния. Грешно, но нет терзаньям мук душевных.

Евгений Фомич покидал Любочку с тяжёлым сердцем при мысли о долгой разлуке – до понедельника, на который было назначено их свидание. Она пошла проводить до порога и всё корила себя вслух: ах, дура-я-дура, – напоила неразумная баба вином мужика.

– А тебе за руль, – сожалела она и охала.

– Я в объезд, переулками, – утешал её Евгений Фомич.

– Ни за что не прощу себе, если вдруг что.

– Любушка, да не убивайся ты так!

– Не подумала я, прости! Места теперь себе не найду. Всю ночь не смогу глаз сомкнуть.

– Да что мне эти капли малинового вина?! Брось ты! Одно баловство. Как слону укусы комара. Я ведь почти тридцать лет за рулём.

Попрощались у порога, показалось мало, и спустились вниз – целовались у подъезда в свете одноглазого фонаря, как подростки, а время неумолимо бежало. Жена его, верно, меж тем беснуется, голову от беспокойства потеряла… Так ведь работа теперь такая: на линию тайком от всех выехал, по маршрутам проехался, конечные остановки посетил, кому всыпал – с кем по душам потолковал, а один диспетчер бестолковый своими жалобами всю голову напрочь заморочил и прочая, и прочая туфтень.

Как и обещал он Любочке, конёк-горбунок зигзагами по переулкам мчал его к законной жене, нырял и шнырял в тени по бездорожью, жался к обочинам в стороне от городских артерий, но один раз вдруг понёс было седока к метро, да замер в полусотне метров на опушке хрущёб, так и не выкатившись из сени пятиэтажек. Евгений Фомич вышел из машины и пешочком пошёл к станции, в руках неся литровую стеклянную банку. Остановился у автомата с газированной водой, запустил в карман руку, пошарил и, выудив оттуда на свет горсть мелочи, уставился на ладонь, выклёвывая двумя пальцами монетки по копеечке…

***