Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Через Сусю меня тоже похлопали, пусть и иначе; собирая со стола посуду, бабушка одарила меня взглядом через блеснувшие очки и произнесла:

– Я получила письмо от Матери Аквины. – Подождала ответа от меня и, не получив его, добавила: – Говорит, мать твоя – в ее молитвах. – Суся знала, что достаточно сказать одно это.

В тот вечер, когда мы отправлялись в путь, Кристи сказал:

– Возьми с собой скрипку.

Я не взял. Физически не взял, во всяком случае. Но довольно близко к полуночи, когда мы стояли в многолюдных опилках “У Луни” и слушали какого-то старика, исполнявшего вечного “Лихого Падди”[118], я обнаружил, что у меня, как у охотника на мелодии, навострились уши, а в уме я славненько перебираю пальцами и вожу смычком.

Не выведывал из меня Кристи подробностей о Софи, но по тысяче морщинок на рубашке прочел о приключениях ее и сказал мне, чтоб я оставил ту рубашку себе. Осознал, что я погибаю от голода, какой не утолить ни едой, ни питьем, но, милостью Аполлона, можно сразить музыкой.

И музыки в ту весну случилось изобильно, что само по себе примечательно. В целом не бывало ни столько музыки, ни такой славы вокруг нее, какая возникнет в грядущий десяток лет. Возможно, оценить это трудно: музыка жила, но тайком. Приход современности словно бы превратил ее в пережиток, в традицию прошлого, из коего страна спешила удалиться. Но в таких местах, как Фаха и окрестности, музыка оставалась тем, что у людей имелось, она принадлежала им так же, как дождь, как терн в канавах, бедняжка она при этом или нет – никакой разницы. Музыка принадлежала этим людям – и бесплатно. В нормальные времена она частенько пряталась, ее приходилось выманивать из-под робости музыкантов под кепкою, натянутой на самые уши, и музыканты те были одновременно и могиканами, и католиками, хата-с-краю, глубоко сдержанными, избегавшими греха гордыни намеренной неброскостью. Те старые песенки, и исполняли их только для местной публики и отважных музыкальных следопытов, как мы с Кристи.