Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

– Наверху оно того и гляди рухнет.

На что Суся, не моргнув глазом, ответила с полуостровной неуступчивостью керрийки:

– Свет туда проведите все равно.

Словно в сопровождении незримого помощника, Пёртилл прошелся по комнатам, считая: “Одна лампочка здесь, один выключатель здесь, одна розетка”, и прилаживал их взглядом, отчего бабушка стала тщательно приглядываться, чтобы знать наверняка, что умозрительную действительность пока не изобрели и сказанное на обозначенных местах не возникло. Одинокая лампочка – на большее ни одна комната рассчитывать не могла. Оно незачем, чтоб слишком ярко – таково было общее суждение.

– Где будет Святое Сердце?

Пёртилл возвел глаза-щелки к потолку.

– Я б туда повесил.

– Обычно Его образ у нас вот тут.

– Пусть вон там будет. Лампочка – вот здесь, у двери. Пусть смотрит на нее через комнату.

Помаргивавшие Сусины глаза юмора не узрели. Пёртилл двинулся дальше, простукал стеновые панели над кухонной дверью.

– Счетчик будет тут. Выключатель – тут. – Из-под волос у него над ухом материализовался карандаш. Нарисовал на стене “Х”. – Розетка – тут. – Еще один “Х”.

Было в повадках Пёртилла что-то безалаберное. Расположение выключателей определялось его собственным ростом и удобством. Он примерялся рукой так, чтобы выключатель оказывался удобен ему, и в том месте возникал “Х”. То, что моя бабушка существенно ниже ростом, в его расчеты не входило. Так или иначе, он оставил в приходе свой след, и многие дальнейшие годы ты забредал в кухню, видел лампочку, висевшую не по центру, выключатель находил где-то на высоте плеча или даже выше, потому что столько провода Пёртилл готов был проложить – “Можете на табуретку встать и включить, тоже удобно”, – а божки трехглазых розеток могли обнаружиться где угодно. Полочка для чайника сразу следом за розеткой посреди ничейных просторов стены – обычное дело, и обычное дело, что полки эти мастерить приходилось наскоро, а потому не тронуты они были плотницкой рукой, разнообразно и изобретательно подперты, привязаны, приклеены или подвешены на каменных стенах, сохранявших последнее достоинство и не позволявших ничего в себя ввинчивать.