Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

– Сюда.

Софи показала на гостиную. Уже подобрала книгу, отложенную, чтобы открыть дверь, и интересовала Софи в первую очередь книга.

Хотел бы я думать, что собрался тогда сказать: Можно с вами поговорить?

Но нет, не собрался, потому что, когда я входил в гостиную, она произнесла:

– Это Дюк, – и встала чуть в стороне, взгляд ее – не то чтобы озорство, но игра, и, вероятно, вся история ее отношений с сестрицей-сорвиголовой.

Времени осмыслять это не было, я оказался лицом к лицу с целой Америкой зубов, от-берега-к-берегу и от-моря-до-яркого-моря[119], и воздействовали они так, что хотелось держать свой рот закрытым и полуостровную свою линию берега не обнажать.

– Простите. Вы кто?

Дюк был широк, мясист и дружелюбен, открыт. Умищем не перегружен, как говорили в Фахе. С копной черных кудрей и розовыми губками бантиком. Глаза – полированные пуговицы, как у человека, для кого в мире все происходит по плану. Костюм темно-синь, галстук багрян, ботинки буры, а все вместе – ансамбль взрослости, какая смотрелась не только гораздо старше, но и вообще недосягаемо для меня.

– Ноу.

– Но – что? А звать-то вас как?

– Меня зовут Ноу – от “Ноэл”.

– Как поживаете? – Он потряс мне руку, словно мы с ним деловые партнеры.

Софи все еще стояла у двери, не в силах отстраниться от происходящей катастрофы. К неразберихе, какую представляла собой любовная жизнь сестры, у Софи был отстраненный научный интерес, и она еще на миг продлила паузу, заложив пальцем книгу.

– Вы здесь к кому?

Ответы тут могли быть спорые, ловкие и остроумные. Я не знал ни одного.

– Он ко мне, – сказала Ронни.

Имелась в ней спасательская сноровка, к коей часто прибегали, как осознал я в тот миг. Ронни возникла в комнате так, как, наверное, возникает удача. Я никаких слов найти не смог. Во лжи ее никто, разумеется, не заподозрил – из-за вескости ее персоны и общего вида взрослой ответственности. Не только хозяйство держала она на плаву, но и весь мир – вот о чем подумал я. Она со всем управлялась – с отцом, с пациентами, с домом, с одной необузданной сестрой и с одной святой. Очевидной красавицей, подобно сестрам, не была, однако имелось в ней своего рода устойчивое и несомненное изящество, а также меланхолия, кою именуют мудростью.