Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

В богоподобном луче проектора уже вился дым. Фокуса недоставало, но лишь самую малость, и, пребывая под кинематографическими чарами, а также опасаясь потерять место, пожаловаться никто не вставал. Недостаточно четкую картинку возмещал избыток звука. Громкость в “Марсе” соответствовала названию кинотеатра – была не из этого мира. Голоса кинозвезд гремели, как у божеств, и заглушали визги, вопли и пыхтенья ошалелого удовольствия, какие возносились время от времени над рядами копошившихся ниже экрана людей. Балкон был к богам поближе, чем участники пылких схваток в нижних рядах, а потому спектакль приличий длился здесь чуть дольше. Наконец капуста и лук мужских подмышек брали верх над искусственным лимоном их помады для волос, из партера перла мужская духота, и вот она-то воздействовала на балкон подобно стартовому пистолету.

Сеанс был двойной, первый фильм – вестерн с Оди Мёрфи, наделенным двойным достоинством: ирландской фамилией и американской нижней челюстью. Вся страна тогда погрязала в неизлечимом влеченье к ковбойским киношкам, те, кто тайком не болел за апачей, болели за Джонни Реба[116] – если, конечно, в фильме не снимался Джон Уэйн[117], – и в этом случае отменялись любые ставки, потому что у него были крестьянские плечи и походка твоего деда. Оди сидел в засаде по самые свои серебряные пуговицы, и я пытался сообразить, как подвести разговор к Софи, когда Чарли склонилась ко мне и разочарованно прошипела:

– Целовать ты меня не собираешься, что ли?

Есть в мире такое, чему нет отчета. Или же отчет имеется, но его не разбить на колонки разума, он весь на полях, вверх и вниз стремительными зигзагами кардиомонитора при инфаркте, ибо метанье завладело мной, и вот уж я поднес губы к алому бантику. То был первый поцелуй в моей взрослой жизни, исполненный под трескучую пальбу в “марсианском” иномирье. Чарли Трой откинула голову и закрыла глаза, и я ей был за это благодарен. Ни за что не смог бы ее поцеловать, гляди на меня те полированные самоцветы. Я и так-то уже противостоял рубиновому гипнотизму ее губ. Взгляда не мог от них отвести. Не способен был и вообразить, как можно повредить такое совершенство чем бы то ни было у таких, как я.

Время, потребное для того, чтобы одно лицо встретилось с другим, – на самом деле не время, оно заряжено так, чтобы оставаться за пределами обычной меры его, стремительное, игристое и в тот же самый миг приостановленное, и в этот-то миг я наклоняюсь к ней, руки мои внизу, словно сдерживают то, что сейчас делаю – только без рук, – я неуклюжая неестественная птица с вытянутой шеей и сложенными губами, словно подвергнутая некой стихии присасывания, силами которой люди прилипают друг к дружке, вот потеха-то, губами, преодолевая нуль-расстояние, кое вместе с тем и громадно, в древнем, как этот мир, поле тяготения провансальского аромата жасмина и розы и приторного жжено-золотого обольщения сигаретного дыма, и в этом преодолении осознаю взрывы чувств, всевозможных, всех сортов, и в мерцающем серебре экрана вижу, что на сиденье рядом с Чарли целуют какую-то другую девушку, у нее, пришпиленной натиском, глаза открыты, она смотрит на меня со смесью женского любопытства и изумления: Так вот, значит, с кем Чарли Трой?