Срочно меняется квартира

Дед, удалившись в каюту, размышлял, как поступить. «Положено о пропаже члена команды сообщить на базу? Положено! А что он скажет на радиоперекличке? Положено ему знать обстоятельства пропажи? Не скажешь, что он как сквозь землю провалился. И при чем здесь земля? Не положено промысловому судну таскаться по незнакомым берегам? Не положено! Сбежал? Как и куда? Как Христос по морю босиком? Куда ни кинь, везде клин. Глупость какая-то».

С расстройства он и обедать не пошел. Кок принес ему полчайника компота, в который он «для аромата и колера» добавлял за свой счет персидской пастилы — «подошвы».

— Компот твой кислый, как жизнь грешника, — сказал дед коку. Но Артемыч, понимавший расстройство старшего механика, смолчал.

Перед сеансом связи позвонил радист и спросил, будет ли он говорить с базой. Дед поднял большую, как нога с копытом, телефонную трубку, да еще и прикованную к аппарату, и, все выслушав, сказал:

— Пока перемолчим. Всяко бывает. Капитан приедет — разберется. Моя команда машинная на месте.

После обеда дед то и дело поднимался наверх и поглядывал в бинокль на берег. Ни одного пыльного хвоста не увидел он, будто по этому окаянному плато только единственная автомашина и проехала, чтобы подобрать Крыма.

Все происшествие закончилось весьма буднично. На перекличке капитан сообщил, что он возвращается с базы на попутном колхозном сейнере, а также приказал с якоря не сниматься, а подождать его на месте.

После обеда, вытащив матрацы, ребятишки улеглись спать кто где, выбирая место попрохладнее. Было так тихо, что слышалось, как бренчит посудой в камбузе Липа.

Никто не знал, сколько ей лет и откуда появилась на «Орлане» эта безответная, всегда молчаливая буфетчица. Ее так и звали: Липа Вековая. Она исправно делала свое дело, не жалуясь и не ропща, когда сверх программы ей подваливали кучу маек, трусов и рубах. Выстирав их, она гладила, а то, случалось, и штопала небогатый гардероб команды. Никто не видел, когда она обедала, отдыхала. Никто не слышал от нее бранного или шутливого слова. Впрочем, один монолог выслушал Митя Пуд, но помалкивал о нем.

Застав как-то Липу в маленькой баньке, служившей и прачечной, и углядев, как под мужской майкой, которую носила буфетчица, белели ее плечи, он, воровато оглянувшись, подошел к ней. Буфетчица посмотрела на него вопросительно. Митя, приняв это за одобрение, погладил ее по плечу. Тогда он и убедился, что Липа умеет улыбаться. Улыбнулась она печально и, откинув мокрую прядку волос, произнесла, сильно заикаясь: «Ты жа жа-на-тый, з-зараза!» Мягким распаренным кулаком она ткнула Мите под дых, так что здоровый малый раза три поклонился ей в пояс, будто молился на буфетчицу, закатив глаза.

Кто-то сказал, что он самолично слышал, как по ночам Липа поет шепотом у себя в каюте. И только одну песню: «Оборвалась тропинка у обрыва, оборвалась, как молодость моя…» Да мало ли кто что придумает?