Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Неподвижная, невыносимая духота дня магически превратилась в замечательную летнюю ночь. В темноте веет легкий ветерок. Дети убежали куда-то, чтобы смотреть салют с друзьями. Мы с Питером и мамой пьем белое вино из пластиковых стаканчиков в ожидании, когда прозвучит первый нарастающий свист. В любую минуту мама начнет жаловаться.

– Не возражаете, если я поставлю здесь стул? – Джонас материализовался в ночи, будто призрак, приблизившись бесшумно, совсем как тогда, когда мы были юными и я шла на пляж в одиночку. Я почти никогда не слышала его шагов.

– Сказали, ровно в девять, но, как обычно, заставляют нас ждать, – говорит мама.

– Джина не придет? – спрашивает Питер, когда Джонас садится рядом с ним.

– Она шлет горячий привет. Ей очень хотелось пойти, но она неважно себя чувствует.

Я смотрю на Джонаса, удивленная его ложью. Это на него не похоже. Я знаю, он чувствует мой пристальный взгляд, но не поворачивается.

Час спустя, когда в воздухе остается лишь запах пороха и небеса снова погружаются во мрак, мы возвращаемся, чтобы собрать детей. Питер с мамой идут впереди, смеясь и подкалывая друг друга. Я замедляю шаг, чтобы они отошли подальше от нас с Джонасом, а потом спрашиваю, почему он соврал.

– Я не врал, – раздражается он. – Я повторил отговорку Джины. Это называется вежливостью.

– Вообще-то когда человек врет, это называется ложью, – говорю я, не давая ему уйти от ответа.

– У нее был хреновый день. Неужели мне действительно надо было рассказывать об этом Питеру и твоей матери? – огрызается он.

– Не будь свиньей. Я просто спросила. Я видела, как вы кричали друг на друга рядом с аптекой.

– Извини.

– Так что происходит?

– Джина лишилась галереи в мае. Она никому не рассказывала, ей слишком стыдно об этом говорить. Тогда как у меня осенью будет большая выставка. Она думает, что я рассказал тебе, поэтому расстроена.

– Но ты не рассказывал.

– Вот, теперь рассказал.

Мы останавливаемся и стоим рядом, глядя на спящие лодки. Я жду.

– Это я виноват, что мы поругались, – произносит он. – Я разозлился, что она так с тобой разговаривала. Вышел из себя.

То, что Джонас поставил меня выше Джины, вызывает у меня всплеск кошачьего удовольствия, которое мне не следует испытывать, но я говорю:

– Это было глупо.

– Джина тебя любит, ты же знаешь. Но она в курсе, что мы разговариваем обо всем. Наверное, если бы моим самым давним другом был мужчина, ей было бы легче.

– Это просто смешно, – фыркаю я. – Джина – Гибралтарская скала.