Прямой эфир

— Не знаю, как это объяснить, — пожимает плечами, отчаявшись облачить в слова собственные ощущения и замолкает, ухмыляясь чему-то, что навсегда останется для меня недоступным. Как и то, чего же ей все-таки не хватило: внимания, нежности, теплоты, заботы… К черту! Даже скажи она это сейчас, ничего нам уже не исправить. Ни тогда, когда она познала чужие объятья, подпустила к себе чужие руки, и испробовала Славкины губы на вкус. В своей любви я эгоистичен — знаю, что и сам оступился, но отыскать в себе силы ее простить до сих пор не могу.

Сжимаю кулаки, и прежде, чем успеваю подумать, ощущаю острую боль в ладони: осколки бокала осыпаются на паркет, а из кожи, горящей от пролившегося коньяка, угрожающе торчит кусок стекла.

— Он заставил меня поверить, что я непросто звено между ним и детьми, что моя роль в его жизни вовсе не второстепенная — главная, и порой именно от меня зависит, как будет развиваться сценарий. Все было другим: разговоры, где теперь говорила я, а он, улыбаясь, прислушивался, не забывая вставлять комментарии. Семейные праздники стали личными — никакой показухи, шумных банкетов, и незнакомых мне людей за столом. Он оберегал дом от присутствия журналистов, стремился оградить и меня и детей от надоедливых папарацци, позволяя мне наслаждаться материнством… И он никогда не задерживался на работе…

— Когда же все изменилось? — Филипп просит Славу подвинуться и присаживается рядом с моей женой. За руку ее не берет, как делал это вчера, стараясь заручиться доверием, зато так ловко управляет своим голосом, который тут же становится мягким, что будь я там, и сам бы выложил все, что он пожелал услышать.

Обматываю руку вафельным полотенцем, белизна которого разбавляется алыми пятнами, и горько усмехаюсь, заранее зная — она не сознается. Никогда не расскажет миру, как снимала деньги со счетов, подготавливаясь к «самостоятельной» жизни, как оставляла детей на няню, навещая моего друга в обеденный перерыв; не станет делиться подробностями их романа, и уж точно не будет хвастаться щедрым подарком Лисицкого — четырехкомнатной квартирой в центре Москвы, где эти влюбленные голубки даже успели подготовить детскую. Для моих дочерей, которых, к слову, она планировала без всякого предупреждения перевести в свое новое семейное гнездышко… Так, почему же я главный злодей? Чем я так плох? Тем, что среагировал раньше, чем мои дочери стали называть папой своего крестного?

— Давай, Громова, — говорю сам с собой, откидываясь на спинку, и больше не ощущаю боли — то, что происходит внутри, скручивает мышцы куда сильнее, чем ноющая от пореза рука. — Просвети, чем я тебе не угодил?

— Наверное, первый звоночек прозвенел на дне рождении Эвелины, — оборачивается к моей матери, нервно проворачивая кольцо на пальце, — вы должны помнить тот.

Как и я, хоть и не отказался бы от таблетки, способной стереть из моей головы все воспоминания о том чертовом празднике…