Прямой эфир

— А Яна? — шепотом, почти беззвучно, ведь сил не хватает даже на то, чтобы произнести вопрос громче.

— С ней покончено. Навсегда.

— Я бы его не простила, — Лиза смотрит куда-то в сторону, туда, где забитые зрителями ряды, пестреют смелыми платьями, скучными цветастыми блузами и отутюженными мужскими рубашками.

Они лишь часть декораций, и, возможно, поэтому концентрироваться на них проще, чем раз за разом наблюдать ужимки известного телеведущего. Ведет головой, словно выбрасывает из нее лишнее, и машинально разминает пальцы, ногти которых тронуты бесцветным лаком.

— Но Эвелина права — Игорь был очень заботлив. Он часто звонил, приезжал ко мне каждый вечер, и постоянно каялся… Это подкупало, но… В общем, забыть такое не так-то просто.

— И когда же вы все-таки сдались?

— Наверное, когда заболел мой отец. Я только узнала, что ношу двойню, когда папу свалил инсульт, — знаю, что ей больно вспоминать ту часть своей жизни, поэтому неосознанно напрягаюсь, до скрежета сжимая зубы. — Я была к этому не готова. Напугана и совершенно не понимала, что делать, а Игорь стал тем, кто подарил нашей семье надежду.

Помню, как жена не спала у постели Бориса, беззвучно, одними губами, призывая его открыть глаза; как ее мать вливала в себя литры кофе, едва ли не каждый час донимая врача вопросами. Помню ту тишину, что никто из нас не нарушал, предпочитая никого не пускать в свои сокровенные мысли. И тот день, когда бледная от переживаний и недосыпа супруга, больше не могла сдерживать подступающий к горлу ком, тоже отлично помню.

Наверное, именно тогда я осознал всю глубину чувств, что испытывал к этой женщине: с шумом выпустил воздух из легких, когда жена, позабыв обо всем, что стояло между нами незримой преградой, бросилась в мои объятья, спрятала лицо на моей груди, и рыдала в голос, позволяя гладить себя по волосам. Никогда прежде так не дрожал, скользя ладонью по ее спутавшимся прядям … Чувствовал, как кровь закипает в венах от ее близости, как каждая клетка возвращается к жизни, как где-то там, глубоко внутри, оживает моя душа. По ней тосковало вовсе не тело, по ней тосковало сердце и в ту самую секунду оно так яростно к ней стремилось, что к почти осязаемому страху потери, уже витающему в воздухе палаты примешался мой — страх, что стоит ей отступить и бешеный стук в моей груди навсегда оборвется.