Рожденный в огне «Феникс» [CИ]

— Допустим, — согласно кивнул я головой, — а как бы он оправдывался потом? Разве позже не выяснилось бы, что никакого свидания не было? Как бы он тогда обеспечил свое алиби?

— Ну, свидание-то состоялось бы, но вот его финал… Дело в том, что наш подопечный несколько раз в течение этих дней делал Циммер предложения о встрече. Анжела посоветовалась со мной, а я, разумеется, предложил согласиться. Было ясно, что он выискивает способ попасть вовнутрь нашей казармы в самое тихое время. Очень удобный случай устроить ловушку.

— Интересно… — протянул я. — Как же он хотел доказывать свою невиновность?

— Полагаю, будет лучше спросить у него самого.

— Конечно, — я повернулся к молча слушавшему все это полковнику. — Герр Бергман, Вы не против?

— Разумеется, нет! — хмыкнул тот. — Полагаю, капитан, что ваш человек может взять ведение допроса в свои руки. Я уже убедился, что он весьма опытен в подобных вопросах.

Охранники поставили Шпильмана перед нами. Он дрожал и смотрел только в пол, не решаясь даже поднять голову, прекрасно понимая, что теперь его положение стало очень незавидным. На имеющийся в палате столик положили несостоявшиеся орудия преступления. Я брезгливо посмотрел на игольный пистолет. Как и любой профессиональный воин, я относился к этому оружию с презрением. Это было средство убийства, а не боя. Он, как и его увеличенный вариант — игольное ружье, стрелял пучками пластиковых игл, расходившихся конусом. Одна такая игла наносила вроде бы незначительную ранку на коже жертвы, зато могла сильно повредить внутренние органы, а уж их полный заряд гарантировано превращал человеческое тело в фарш. У военных это оружие не пользовалось популярностью из-за небольшой дальности стрельбы и низкой точности, да и иглы останавливались любым бронежилетом. А вот у наемных убийц оно было одним из самых любимых «инструментов». Лично я испытывал к нему только отвращение. Бергман, похоже, тоже. Он тяжелым взглядом смотрел на своего бывшего подчиненного, а его мощные кулаки ритмично сжимались и разжимались, как будто примеривались к шее провинившегося. Все это происходило в полной тишине, что, несомненно, усиливало эффект психологического давления на объект нашего пристального внимания. Бондарев тоже не спешил начинать допрос, чтобы до арестанта дошла вся безвыходность его положения.