С привкусом кофе (СИ)

— Тише, куколка, — наконец произносит он, и большой палец ладони, прижимающейся к лицу, поглаживает мою щеку, растирая слезы, что всё ещё катятся по заледеневшей коже. Ногу, на которую давит чужое колено, сводит судорогой, превращая конечность в неконтролируемую пульсацию. — Расслабься, и никто не пострадает.

Мозг судорожно обдумывает пути отступления и с ужасом подбрасывает мысль о том, что таковых не имеется. Отчаяние отдаётся тошнотой, вызывая рвотные позывы.

— Люблю рыженьких. Столько экспрессии, — наклонившись к моему уху, произносит мужчина. Его никотиновое дыхание обжигает щеку не хуже мороза. Я дёргаюсь в попытке вырваться из мужских лап, но рука смещается и оказывается прижата под неудобным углом. Из-за стреляющей боли глаза выпускают новую порцию слёз. Желудок сводит от страха. Если бы не рука, сжимающая губы, меня бы вырвало. — Но я здесь не за этим, — иронично, с ноткой наигранного сожаления заверяет нападающий. Меня воротит. Голова начинает кружиться, и я упорно втягиваю воздух через нос. Грубая хватка усиливается. Припечатанный к стене затылок покрывается мурашками от ледяного кирпича.

— Просто напомни своему дружку, что, если завтра товара не будет на месте, кто-то лишится одного из своих сладких пальчиков, — мурлычет он мне на ухо. Мои глаза расширяются от страха, и я начинаю задыхаться от паники, но всё ещё пытаюсь удержать сознание на плаву. — Надеюсь, ты запомнила всё, что я сказал, иначе нам придётся повторить свидание, только чур я выбираю место, — игриво говорит мужчина. Его горячее дыхание разносится по моему лицу клубочком белого пара. Я начинаю сильнее дёргаться, чтобы выбраться из тисков.

Всё происходит в одно мгновение: рука, зажимающая рот, исчезает, но тут же бьёт меня в лоб, отчего голова, как болванчик, отскакивает и ударяется об стену. В глазах пляшут искры, появляется ощущение, будто я включила телевизор, а канал не работает. В ушах шумит кровь, и тело медленно сгибается, пока промёрзшая земля не становится моей временной периной.

***

Что-то мокрое и тёплое касается щеки, и я нехотя разлепляю веки. Реальность накатывает волной, и я осознаю, как сильно замерзла: пальцы рук и ног заледенели, тело трясётся от проникшей под одежду минусовой температуры. Упираясь дрожащими ладонями в снег, я приподнимаюсь и сажусь. Голова немного кружится, но в темноте я почти не ощущаю этого. Две лапки грузом давят на моё больное бедро, поэтому мягко дёргаю ногой, затем поворачиваюсь набок и поднимаюсь. Я оглядываю окружающий мрак и на ощупь двигаюсь вперед, туда, где должна быть улица. Позади под весом Тоффи хрустит снег. Значит, с ним всё в порядке. Собака забегает вперед, и я боюсь потерять её в темноте, но питомец гавкает — я иду на звук. По ощущениям я пролежала на твёрдом снегу не больше пяти минут, иначе получила бы обморожение в такую погоду, но на холоде сложно оценить последствия.

Затылок отдаёт пульсирующей болью, поэтому на пару секунд прикрываю глаза и выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Ушибленная нога быстро устаёт, поэтому немного прихрамываю, но всё же выхожу на улицу. Мигающий фонарь дарит небольшой обзор на дорогу и присевшего Тоффи. На свету я рассматриваю счёсанную кожу на ладонях, покрытую засохшей от ветра кровью. Я почти не чувствую боли от ссадин, поэтому с легкостью игнорирую её, но в замёрзшем затылке, кажется, бьётся отдельная жила. На Тоффи нет поводка, но возвращаться за ним в закоулок не хочу, поэтому подхожу к собаке и быстро осматриваю на наличие повреждений. Мутным взглядом пробегаюсь по маленькому тельцу и не нахожу видимых повреждений, но затихший питомец явно напуган. Мне хочется взять Тоффи на руки и поскорее отнести домой, но больная нога едва позволяет волочить собственное тело. Несмотря на поднявшийся ветер, я почти не чувствую холода: он действует на ушибленные участки как заморозка.

Когда я дохожу до калитки, Тоффи уже отходит от шока, поэтому быстрее добегает до изгороди и терпеливо дожидается, пока я открою. В доме горит свет на кухне и втором этаже, значит, мать ещё не спит. Время перевалило за одиннадцать вечера, и я смутно припоминаю, что ушла пару часов назад. Входная дверь распахивается настежь под порывом колючего ветра, но я поспешно закрываю её и прохожу внутрь, стараясь при этом не шуметь. На кухне слышится скрип задвигаемого стула. Я присаживаюсь прямо на пол, силясь стянуть ботинки: больная нога больше не может стоять. Я с ужасом представляю, насколько сильно травмирована конечность, что приводит меня в ещё большее уныние. Как завтра идти в школу?

Тишина длится недолго, уловив шорох, поднимаю глаза и вижу мать. На ней атласный халат, прикрывающий колени, волосы собраны в пучок: женщина готовится ко сну. Лицо Элизы выражает мрачную сосредоточенность напополам с раздражённым недовольством.

— Я просто понять не могу, — вкрадчиво начинает она, и голос пульсацией отдаётся в затылке, — почему ты такая безответственная? Я вполне осознаю твои эгоистичные начала, но поскольку ты живёшь в моем доме, — она делает акцент на последних словах, — то должна следовать моим правилам. Мы обсуждали это не раз, но ты, видимо, предпочитаешь думать, что достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения. Это только доказывает твою подростковую импульсивность, — на секунду женщина замолкает, но лишь для того, чтобы собраться с мыслями. — Если хочешь быть взрослой, то и веди себя так. Почему я должна сидеть и ждать, пока ты вернешься домой посреди ночи в каком-то непонятном состоянии? — на этих словах её брови гневно взлетают, и я обдумываю её последнюю реплику. Вероятно, мой потрёпанный вид навел на неё соответствующие мысли. Мне становится обидно, отчего слёзы упрямо рвутся наружу, но я с силой сжимаю губы и заставляю соль остаться под веками. — Я еще подумаю насчёт Рождества, — наконец добавляет Элиза, ставя точку в своей небольшой нотации, которая, очевидно, копилась с тех пор как я ушла. Её замечание выбивает меня из колеи.