«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Из отдельных знаков своих иератур Шварцман конструировал живописные объекты, внешне напоминающие иконы. «Иконы будущего», говорили многие, имея в виду высказывание художника, что якобы в его работах «речь идет об отношении к опыту человека в жизни и его опыту в смерти, перед лицом которой он оставляет иконный след себя во гробе».

«Работа – это молитва делом!» – вот любимое выражение Шварцмана, которое он твердил своим ученикам: «В нас заложена огромная возможность восхищения. Значит, Бог имеет в виду необходимость ответа, равного этой возможности. Так возникает критерий высокого строя формы, так возникает надежда возродить иерархию ценностей – естественное состояние актов культуры».

Истинное содержание шварцмановских иератур всегда оставалось вопросом, причем, скорее, интуиции, нежели разума. Когда рассказывали, что в момент созидания картин Шварцман де находится в каких-то энергетических полях и что «кто-то» или «что-то» водит его рукой, мне казалось, что здесь попахивает бесовщиной. Впрочем, не только мне. На сугубо идеологической почве, – не сойдясь во мнениях об атрибутации иератического образа, – разругался Шварцман и со своим давним приятелем Евгением Шифферсом – андеграундным мистиком и метафизиком, авторитетным толкователем духовной проблематики искусства. Шварцман с пеной у рта отстаивал тезис, что, мол, «всякое <вербальное> именование иературы, только дань привычному «эмоциональному» упорядочению, так сказать <…> увенчание «биркой» – «ярлыком». Подлинной, т. е. мистериальной потребности в этом нет».

Илья Кабаков, долгое время ходивший «под Шифферсом», но впоследствии порвавший с его «духовкой» во имя рационального концептиуализма, утверждал, что Шиффере, как и другие экзегеты, «которые знали существующую до сих пор практику религиозного рисования <…>, были достаточным образом скандализированы <безликостью шварцмановских иератур>, т. к. для иконописца должно быть точно известно, кого он изображает, т. е. изображения, фигуры, лики должны быть поименованы. <…> Шиффере спрашивал, кто эти существа, которые он изображает, на что Шварцман ответить не мог, считая, что они сами появились и сами имеют право быть. Шиффере считал, что раз у них нет имени, то это некое кощунство».

Итак, в энергетическом поле «московского иерата» и православного гимнософиста, как и повсюду в «катакомбах» андеграунда, кипели грубые человеческие страсти.

В одном из своих писем Шварцман представлял свою биографию как типично «совковую»:

«…Мысли и воспоминания, как проплывающие облака, не укладываются в словесную форму. Вообще-то я не охотник до биографических воспоминаний – слишком тяжко складывалась жизнь – интернат, колония, армия. Отец сгинул в лагере. Рассказывается иногда… в беседе… стихийно. Вопросы меня приводят в смятение. Когда говоришь – все вроде так, а может и не так, все смещается, иногда все кажется сном, кроме того, что делаю. Вот и живешь в уголках снов».