«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

По вечерам ходил и я к нему по тому табунному чувству, по которому люди безо всякого желания делают то же, что другие. Как ни придешь, обязательно какой-нибудь оригинальный народ застанешь за беседой и, понятное дело, в подпитии. К примеру: сильно пьяный Сапгир, нетрезвый Стесин, смурной Гробман, малохольный Лимонов, постоянно курящая упитанная девица и еще какая-то голубоглазо-бородато-угрюмая личность, шутливо называемая хозяином дома «наша первая группа».[123]

Лозин – само радушие и хлебосольство, эдакое воплощение божества домашнего очага в художнической шкуре.

И все вместе они – совсем не «мы», т. е. никакого цельного сборища собой не являют, каждый сам по себе значительная персона и только тем в компании занимается, что себя самого представляет.

Разговор об отъезде идет – туда, на Запад. Сапгир – против, и категорически против! Он разбушевался. Стучит кулаком по столу, возмущается, рычит: «Нечего там, на Западе, русскому поэту делать! Никому он там на хуй не нужен, даже себе!»

Стесин одной рукой гладит по толстой заднице лежащую на диване девицу, которая всем своим сладостным Мурочкиным видом молчаливо изображает уютную апатию, другой – ритмично машет перед носом «нашей первой группы», словно отгоняя от него, бедолаги по жизни, ядовитые вопли обезумевшего Сапгира.

Гробман злобно щурится и что-то вскрикивает невпопад про сионизм, выражая тем самым свое неодобрение и крайнюю степень неприязни к Сапгиру.

Лимонов, напротив, блаженно улыбается, будто пребывает в легком трансе. И кажется, что удивленно-вопросительное выражение, всегда присутствующее на его лице, как несмываемая клоунская маска, сейчас именно должно воплотиться во что-то конкретное, осмысленное и очень существенное – вот бы только с силами собраться.

«Наша первая группа», затаившись, ждет своего часа.

Лозин видно, что блаженствует, упиваясь ароматами этой замечательной застольной беседы гениев и, вставляя реплики, умело регулирует степень накала страстей, понимая, что всякий спор – начало драки, а в зрелом возрасте, согласно совету покойного Конфуция, совершенномудрый должен воздерживаться от драк.

И тут вот Стесин, который тоже драк не любил, ибо в любой потасовке его именно всегда и норовили прибить, начал курить фимиам Лимонову, да и себя заодно нахваливать:

– Хороший человек Лимонов, но жить ему трудно, ох, как трудно! Мыкается по друзьям в надежде рубль другой перехватить, чтобы скрасить, только скрасить! – бытие свое насущное. А что имеет? – ничего, нуль обглоданный. Ибо так записано ему свыше верховными советскими властями. И только у Стесина, у одного только замечательного русского художника Виталика Стесина, – заметьте! – может Лимонов свой кровный рубль всегда получить.

Лимонов никак не реагировал на стесинскую эскападу и только лишь с определенной периодичностью, как жаба на охоте, выжидательно сжимал и разжимал веки из-под своих очков-кругляшек. Сапгир явно Стесина не слушал, а Гробман напряженно слушал Сапгира.