Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

С большим опозданием он понял и то, что зря пенял на неустроенность своей судьбы. Еще в те дни, когда Дмитрий впервые встретился с Лелей, он привел ее, бесприютную, потерявшую всех родных и близких, в свою родительскую мазанку на Овражной. Не очень ласковой, но искренней заботой и вниманием он согрел душу несчастной девушки, вернул ее к жизни. Леля горячо полюбила Дмитрия, он живет с ней как с женой, но безрадостно, по привычке, а увлекшись Искрой Козаковой, словно бы и не замечает душевных мук своей подруги. И только потеряв ее, Дмитрий спохватился и почувствовал, что́ значила в его жизни Леля.

Конечно, проще всего обвинить Дмитрия в душевной глухоте, даже в измене Леле, но в романе отношения этих героев намного сложней, чем это может показаться на поверхностный взгляд. Леля никогда не считала себя достойной «парой» для Дмитрия, поэтому и скрылась, когда ей показалось, что он нашел свое счастье с другой. Надо отнестись с пониманием и к «измене» Дмитрия, как и к его позднему раскаянию: «...не жена художника Козакова была ему нужна — вот эта самая Искра Васильевна; толкало его к ней лишь то, чего не было и уже не будет в Леле. И когда ставил он их рядом, Леля брала верх над аккуратненькой, привлекательной женой художника Козакова — душой своей брала, любовью, теплотой человеческой. Леля не остановилась бы ни перед чем, если бы это было надобно ему, Дмитрию, она бы для него пожертвовала всем, даже жизнью. Она была таким другом, какие не каждому даются в жизни, «Что имеем, не храним»...».

Дмитрий собирается искать рыбачку Ольгу Величкину по всем приморским городам страны. Но найдет ли? Заключительные слова романа на этот счет не особенно обнадеживают.

«Братья Ершовы» — самый «жесткий» роман В. Кочетова, что во многом объясняется суровыми судьбами некоторых ведущих героев со всеми их бедами и утратами. Возвышая свой голос против войны, писатель не побоялся «изуродовать» даже лица глубоко симпатичных ему героев. Да, это жестоко, но это жестокость самой действительности, в которой еще не покончено с таким преступлением против красоты мира и человечества, как войны. Упрекнуть писателя, пожалуй, можно только в том, что в портретных зарисовках Лели и Дмитрия он иногда теряет чувство эстетической меры.

Так, в разных формах и по разному поводу речь о злосчастном шраме Дмитрия заходит в романе по меньшей мере раз пятнадцать; в результате натуралистическая подробность, деталь начинает выпирать, заслоняя духовный облик героя. Более того, подобные разговоры, естественно, выводят и без того мрачноватого Дмитрия из равновесия, он начинает еще больше мрачнеть, раздражаться, а это лишает его обаяния, свойственного положительным героям В. Кочетова. Жаль, что сам автор романа не последовал мудрому совету старого актера Гуляева, который, пытливо вглядываясь в портрет Дмитрия Ершова, создаваемый Виталием Козаковым, говорит художнику: «Сделай так, чтобы шрам не лез в глаза, он заслоняет душу человека. Пригаси этот шрам. Пусть он идет штрихом к биографии, а не сам по себе».