Права нации. Автономизм в еврейском национальном движении в позднеимперской и революционной России

Заключение

Несмотря на потери в войне, погромы и катастрофическое положение беженцев, петербургские еврейские интеллигенты после десятилетия споров и обсуждений того, какой должна быть автономия, остро осознали, что война и постепенный распад империи создают возможность для переустройства еврейского общества. Война стала стимулом для самопомощи, самодеятельности и самоуправления. Никто не знал, чем закончатся военные действия, зато вновь возникла угроза падения царской власти, и евреи, как и прежде, размышляли, какими должны быть принципы эмансипации и каковы должны быть требования евреев к курсу развития государства, если это случится. Выходя за рамки этого исследования, следует отметить, что австрийские евреи в Вене — столице другой империи — тоже столкнулись с кризисом беженцев, и там проблемы организации помощи беженцам тоже стали фактором политизации общинной деятельности. Австрийские евреи тоже пользовались помощью «Джойнта», а вопрос автономии и национальных прав евреев расширившейся после поражения России восточной части Австро-Венгрии оказался в центре их политической жизни[752]. Пока ЕКОПО трудился над созданием основ автономии для евреев на территории России, евреи на территориях, оккупированных Германией и Австрией, пользовались относительной свободой и сумели достичь большей автономии, чем когда-либо под властью России, — особенно в сфере образования[753].

В эволюции политической жизни российского еврейства в годы Первой мировой войны прослеживаются два независимых, но взаимосвязанных фактора: влияние войны на евреев — и реакция евреев на войну. Первый фактор проявлялся в том, как взаимодействовали с евреями государство, военные и политики. В целом к евреям в лучшем случае относились с подозрением, а в худшем — с враждебностью. Евреи страдали от насилия, грабежей и депортаций; фактически они оказались вне закона. У большей части еврейского мирного населения патриотизм, ощущавшийся в начале войны, вскоре угас и сменился стойким недоверием и к военным, и к чиновникам; солдаты-евреи, напротив, сохраняли удивительный патриотизм в течение всех военных лет. Евреи ждали защиты не от царя и армии, а от российских либералов, и влияние думской политики на еврейское население было весьма существенным. В ходе войны усиливалась цензура — и в итоге власти запретили любую печать с использованием древнееврейского алфавита (подозревая, что его используют для передачи сведений врагу), что привело к закрытию всех печатных изданий на иврите и идише. Тем не менее русскоязычная еврейская пресса в полной мере освещала дебаты в Думе и «дело о циркулярах». Евреи всей страны были прекрасно осведомлены об ограничениях свободы в военные годы, поскольку в тяжелых обстоятельствах обострилась потребность в получении информации. Эту потребность удовлетворяли памфлеты, депутаты, ездившие по стране и выступавшие публично, и информация, которая разносилась из уст в уста. Хотя влиятельные еврейские либералы, такие как Максим Винавер, остались в рядах кадетов, евреи все же разочаровались в единственной российской либеральной партии — партии, которая в прошлом ассоциировалась с общественностью, прогрессом и движением за гражданские свободы. Это разочарование вызывало у многих влиятельных еврейских политиков все больший интерес к целям национального движения. А главное — российские евреи все сильнее убеждались в том, что их будущее связано с партиями, выступавшими за самоуправление и национальные права, а не за индивидуальную эмансипацию.