В кругах литературоведов. Мемуарные очерки

Добавлю к этому, что лекции, которые я читал о Галиче, вызывали интерес; меня приглашали в вузы и НИИ. Эта деятельность привлекла к себе внимание первого отдела педуниверситета, в котором я работал, но до какого-то открытого нажима дело не дошло. Ситуация менялась быстро: запрещенное вчера сегодня оказывалось дозволенным. Вскоре его стихи стали появляться на страницах журналов.

По счастью, у меня сложились благоприятные условия для изучения и популяризации Галича. Почти все его многочисленные поклонники располагали лишь магнитофонными записями песен, а это не лучший материал для текстолога: в процессе исполнения автор вносил изменения, и неизвестно, какой вариант следует считать дефинитивным. Мне же удалось раздобыть ксерокопию последнего прижизненного сборника Галича «Поколение обреченных», изданного в Мюнхене.

Первую свою статью о Галиче я попробовал предложить журналу «Огонек», который считался тогда лидером демократической журналистики. Возглавлял его В. Коротич, кстати сказать, вместе с Е. Евтушенконо именно от Харькова избранный в 1989 году в Верховный Совет. Но статью мою не приняли. Как и другие журналы, «Огонек» норовил печатать подборки стихов с краткими врезками, куда никакой серьезный анализ вместить было нельзя. Зато «Русская речь» напечатала статью «“Как оступившийся минер” (О сравнениях в поэзии Галича)», что положило начало моему длительному сотрудничеству в этом журнале и дружеским контактам с редактором отдела «Язык художественной литературы» Ю. И. Семикозом. Появилось еще несколько публикаций: «Поэт о поэтах», «Вставная новелла как форма выражения авторской позиции в поэме А. Галича “Кадиш”», «Средства типизации в сатирических стихах Галича», «Необъявленная война».

Почувствовал себя в силах написать о Галиче книжку и намерение это осуществил. Мой многолетний друг и выдающийся-исследователь авторской песни Анатолий Валентинович Кулагин, к разговору о котором я еще вернусь, проявил незаурядную и дорогую мне проницательность, отозвавшись о побудительных мотивах этого замысла такими словами: «Ощутима и личная пристрастность автора, столь характерная для тогдашнего (не только Л. Г. Фризману присущего) желания после долгих десятилетий вынужденного молчания высказаться, объясниться в любви к поэту. Именно так мы понимаем булгаковский эпиграф к книге: “И я, которому никогда не суждено его увидеть, посылаю ему свой прощальный привет”. Вместе с тем эта книга – филологическая, в ней намечены перспективы изучения творчества поэта и начата их реализация»[83].