Середина и вторая половина XIX в. — время интенсивного становления славянских народов как наций, как «воображаемых сообществ» (по терминологии Б. Андерсона)[569]. Они больше не хотели быть инородными меньшинствами в империях, объединенными по конфессиональному признаку: «неверными» православными в Османской империи, подозрительными по определению поляками-католиками в Российской, лояльными, но чужими остзейскими немцамипротестантами в Прибалтике и т. д. Чехи, венгры и словаки больше обращаются к национальным корням, чем к религиозному единству с Австро-Венгерской империей. Ни султан, ни российский, ни австрийский императоры, ни германский кайзер не стали для славянских народов «своими» монархами. Эти две важнейшие составляющие домодерной идентичности — религия и подданство — трансформировались из-за произошедшего в XIX столетии радикального изменения «способа воображения» (термин Б. Андерсона) идентичности своего сообщества.
В основе этого изменения был так называемый романтический национализм конца XVIII — начала XIX в., который начал создавать образы наций. Заявившие тем самым о себе нации начали реализовывать две цели: 1) обретение своего государственного суверенитета; 2) дальнейшее нациестроительство, конструирование собственных наций по не совсем стандартным схемам: развитие национальных языков, образования, ментальной картографии[570], национального «печатного капитализма» (формирующего нацию посредством бюрократического языка, деятельности СМИ, книгоиздания и т. д.), музейного дела, национальных художественных школ, национального исторического нарратива, расширение слоя идеологов-интеллектуалов и т. п.
В разных видах и масштабах, с разной интенсивностью эти явления и процессы активизируются в Центрально-Восточной Европе и на Балканах с середины XIX в. Вторая половина XIX в. — время реализации национальных проектов славян и их соседей. Часть из них завершилась созданием своей государственности (сербской, болгарской, румынской), другие (поляки, венгры, чехи) проиграли, временно уступив силе империй. Но после знаменитой «весны народов» 1848 г. все они жили в надежде на национальное возрождение. С одной стороны, национальная идея начинает определять настроения, чаяния, культурные тенденции развития общества. С другой — историоризирующий национализм становится элементом государственной идеологии империй и предметом дискуссий в среде интеллектуалов.
В период романтического национализма развитие национальной идеи было элитарным. Ее носителями выступали преимущественно литераторы, художники, мыслители и т. д. Романтические образы по определению носили возвышенный, избранный характер, связанный со столь же возвышенными чувствами — любовью к Родине и пр. Как удачно выразился Отто Бауэр, «всякая романтическая любовь к давно прошедшим временам становится источником национальной любви»[571]. Но идеи начинают активно транслироваться в массы, а в середине и второй половине XIX в. их распространение приобретает демократический характер. Национальное начинает сознательно проецироваться на символы повседневности, от коммерческой рекламы и декоративноприкладного искусства до локальных, «краеведческих», неофициальных мест памяти. Отныне национальное занимает все больше места в государственной пропаганде, национальной литературе и искусстве, архитектурных стилях, национальном школьном образовании.
Здесь важно учитывать специфику Центрально-Восточной Европы — национальное самосознание венгров, чехов, словаков, поляков, литовцев, хорватов, словенцев развивалось в рамках империй. До 1918 г. они не имели своей государственности. Балканы раньше начали выходить из-под имперской зависимости (в 1878 г. ее сбросили Сербия, Болгария и Румыния). Вопрос о взаимовлиянии национальных движений народов империи и имперских наций, имперских государств изучен недостаточно[572]. Традиционно имперскую идеологию и национальные сепаратизмы рассматривают как антагонистические феномены, но невозможно отрицать культурные и стилистические заимствования сепаратных националистических движений от имперской идеи (можно привести в качестве примера появление квазиимперских национализмов, в частности панславизма).
вернуться
568
Белая гора — местность на окраине Праги, где в 1620 г. чешские протестанты были разбиты армией Католической унии, состоявшей преимущественно из войск германских, австрийских и баварских земель Священной Римской империи. В Чехии событие, получившее название Белогорской катастрофы, считается трагическим моментом окончательной победы немцев над чехами, концом чешской независимости в Новое время.
вернуться
569
Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и возникновении национализма. М., 2001.
вернуться
570
Ментальная география — изображение объектов на географических, политических административных картах в соответствии не с реальностью, а с идеологическими установками, воображением чужой территории, ее конструированием в соответствии с заданными представлениями. Например, когда страны приписывают себе спорную территорию, то своя территория окрашивается в светлые позитивные тона, а территория противника рисуется черными мрачными красками и т. д. (см.: Downs R. M., Stea D. Maps in Minds. Reflections on Cognitive Mapping. New York, 1977; Gould P., White R. Mental Maps. New York, 1993; Шенк Ф. Б. Ментальные карты: конструирование географического пространства в Европе // Политическая наука. 2001. № 4. С. 4–17).
вернуться
571
Бауэр О. Национальный вопрос и социал-демократия // Нации и национализм. М., 2002. С. 94–95.
вернуться
572
См. обзор: Nationalizing Empires / eds S. Berger, A. Miller. Budapest; New York, 2015.
