Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

При всем том, однако, нельзя отрицать, что, представив деспотизм как перманентную тиранию, Аристотель сделал первый теоретический шаг к его осмыслению. Еще инте­реснее его определение тирании, которая «есть в сущнос­ти та же монархия, но имеющая в виду интересы одного правителя»17. Представим себе теперь народ, из поколения в поколение живущий «ради интересов одного правите­ля», — и что мы получим? Ту самую антицивилизацию, ко­торую Виттфогель две с половиной тысячи лет спустя назо­вет «системой тотальной власти», а Валлерстайн «мир-им­перией». Но мы забегаем вперед.

«ОТКЛОНЕНИЯ» АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ

Читатель знает, конечно, что замечательное разнооб­разие политических форм, свойственное греческим поли­сам, оказалось в исторической перспективе недолговеч­ным. И сменилось оно вовсе не идеальной Политией, о ко­торой мечтал Аристотель, и тем более не утопической Республикой Платона, а монархией, которая на столетия вперед стала доминирующей формой политической орга­низации общества. На первый взгляд случилось именно то, чего так боялся Аристотель: «мир-империи» раздави­ли «мир-экономику». Не будем, однако, торопиться. Ибо монархии в Европе оказались на самом деле парадоксом.

Хотя они и там стремились, как предсказывал Аристо­тель, «отклониться» к тирании (и даже, как казалось со­временникам, к деспотизму), им это почему-то не удава­лось. Во всяком случае, европейская политическая мысль на протяжении столетий предпринимала экстраординар­ные усилия, чтоб удержать монархию от этого рокового «отклонения». Мы можем обнаружить следы этого драма­тического усилия уже в XIII веке у английского юриста эпохи первых парламентов Генри де Брактона, в «Похва­ле английским законам» Джона Фортескью в XV, у Дю- Плесси Морне и — ярче всех — у Жана Бодена в XVI. Соб­ственно, Боден в своей теории «сеньориальной монар­хии» уже торжествовал победу.

Мы цитировали его мысль, что в Европе осталось лишь два режима, при которых «принц становится господином над вещами и личностью своих подданных, управляя ими как глава семьи своими рабами». И заметили ее гордый финал: «В Западной Европе народы не потерпели бы та­кого правительства». Но торжествовал Боден рано. Ибо двумя столетиями позже «отклонение» монархии к тира­нии достигло в Западной Европе пика. Если верить Мерсье де ла Ривьеру, деспотизм и вовсе стал тогда совершив­шимся фактом. И самый выдающийся политический мыс­литель того времени Шарль Луи де Секондат, барон де ла Бреде, больше известный как Монтескье, склонен был с этим согласиться.

Старый метр был пессимистом и консерватором. Он был убежден, что дни «умеренного правления», как назы­вал он абсолютную монархию (в другом месте именовал он ее, как ни странно это сегодня звучит, etat de droit, «правовое государство» в переводе на русский), сочтены. Другими словами, полагал Монтескье, что вековая борь­ба, замеченная еще Аристотелем, близится к трагическо­му финалу. «Как реки бегут слиться с морем, — писал он, — монархии стремятся раствориться в деспотизме»18. Конечно, Монтескье не сложил оружия и перед лицом этой неумолимой, как ему казалось, судьбы. Напротив, бросил он ей вызов, написав свой «Дух законов», которо­му суждено было изменить ход истории — к сожалению, лишь после его смерти.