Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

* * *

Таким представал перед читателем Виттфогеля коллек­тивный портрет великих «мир-империй» — Египетской, Ассирийской, Персидской, Китайской, Монгольской, Ви­зантийской, Турецкой и многих-многих других. При всей суетливой пестроте дворцовых переворотов, преториан­ских заговоров и янычарских бунтов воспроизводили они себя на протяжении тысячелетий во всей своей политиче­ской безжизненности. Мир их был замкнут, лишен выбо­ра, лишен вероятностности. И в этом смысле он был при­зраком. Он существовал вне истории. Разумеется, он, как и все на свете, двигался. Но ведь движутся и планеты — только орбиты их постоянны.

Действительно важно для Виттфогеля показать по сути лишь одно: этот мир был антицивилизацией. И потому не­способен был сам из себя произвести политическую циви­лизацию с ее «осознанием свободы» и «внутренним до­стоинством человека». Для этого нужен был совершенно другой мир. На наше счастье, он существовал тоже.

ПАРАДОКС АБСОЛЮТИЗМА

Невозможно, однако, обнаружить его существование, руководясь, как делает подавляющее большинство экс­пертов, лишь соображениями формально-юридическими. Невозможно, ибо именно в юридическом смысле все древние и средневековые монархии похожи друг на дру­га, как близнецы. Все они абсолютны. Во всех источником суверенитета является персона властителя (императора, царя, короля или великого князя), которому Бог непо­средственно делегировал функцию управления, полно­стью освободив его тем самым от контроля общества. Все эти государи одинаково провозглашали неограничен­ность своей власти. И все одинаково на нее претендовали.

Тем не менее Джон Фортескью уже в XV веке отличал «королевское правление» от «политического». Для Жана Бодена существенно важным — и даже, как мы видели, предметом гордости — было различие между абсолют­ной монархией и «сеньориальным правлением». Мерсье де ла Ривьер противопоставлял «легальный» деспотизм «произвольному», а Монтескье, как мы уже знаем, вооб­ще предсказывал всеевропейскую политическую катаст­рофу в случае, если абсолютная монархия дегенерирует в деспотизм. Иначе говоря, несмотря на формальное, юридическое подобие всех монархических государств, европейские мыслители, в отличие от позднейших истори­ков, видели и чувствовали, более того, считали жизненно важным не их сходство, но их различия.

Если суммировать все их попытки, можно сказать, что пытались они создать нечто вроде типологии абсолютных монархий, способной служить базой для политических ре­комендаций и прогнозов. Типологию, которая, если они желали оставаться в пределах реальности, должна была основываться на чем-то совершенно отличном от юриди­ческих дефиниций (ибо признать их не согласился бы ни один уважающий себя абсолютный монарх). На чем же в таком случае должна она была основываться?