Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Конечно, такая странная в глазах нашего современ­ника политическая конструкция не протянула бы и месяца, когда б не воспринималась всеми ее участниками как ес­тественное устройство общества, как явление природы (как, допустим, рождение и смерть). И как смерть внуша­ла она страх. Причем страх универсальный, страх всех и каждого — от последнего крестьянина до самого деспо­та. Страх, по выражению Монтескье, как «принцип обще­ства». «Умеренное правительство, — писал он, обобщая современный ему европейский политический опыт, — мо­жет сколько угодно и без опасности для себя ослаблять вожжи... Но если при деспотическом правлении государь хоть на минуту опускает руки, если он не может сразу же уничтожить людей, занимающих в государстве первые ме­ста, то все потеряно»25. Другими словами, конец страха означал конец деспота, порою конец династии.

9. Но парадоксальным образом не означал он конец системы тотальной власти. Ибо главной характеристикой деспотизма был не столько универсальный страх, сколько отсутствие политической оппозиции. Оно и объясняет его чудовищную стабильность. Не только сундуки своих подданных обкрадывала в «мир-империях» власть, но и их головы. Грабеж идейный оказывался оборотной стороной грабежа имущественного. Монтескье описывал это метафорой: «Все должно вертеться на двух-трех иде­ях, а новых отнюдь не нужно. Когда вы дрессируете жи­вотное, вы очень остерегаетесь менять его учителя и при­емы обучения: вы ударяете по его мозгу двумя-тремя дви­жениями, не больше»26.

В результате альтернативных моделей политической организации общества просто не существовало. Не толь­ко в реальности, но и в головах подданных «мир-импе­рии». Вот что говорит по этому поводу Виттфогель: «В от­личие от независимых писателей, которые при западном абсолютизме бросали вызов не только крайностям, но и самим основаниям деспотического порядка, критики гидравлического общества жаловались лишь на злоупо­требления отдельных чиновников или на специфические акции правительства. Конечно, были мистики, учившие от­речению от мира сего. Но критики правительства ставили себе в конечном счете целью лишь регенерацию тоталь­ной власти, принципиальную желательность которой они не оспаривали. Они могли разгромить вооруженных за­щитников режима, даже свергнуть шатающееся прави­тельство. Но в конце концов они неизменно возрождали агроменеджериальный деспотизм, некомпетентных пред­ставителей которого они устраняли. Герои знаменитого китайского бандитского романа «Чжу-ху-чуан» не могли придумать ничего лучшего, чем устроить на своем острове миниатюрную версию той же бюрократической иерархии, с которой они так яростно боролись»27.