Зарубежная литература средних веков. Хрестоматия

. . . . . . . . . . . . . . . . . . В могилу мертвеца зарыли, И разошлись во все концы Бароны, рыцари, писцы И дамы. Лишь вдова-супруга Осталась на могиле друга. Безумной горести полна, Терзала грудь свою она, Ломая руки. И в печали Уста по требнику читали Псалмов серебряную вязь. А сир Ивен, в окне склонясь, Чем больше дамой любовался, Тем ею более пленялся, В нее влюблялся тем сильней. Хотел поговорить он с ней И ждал, чтоб плакать перестала И чтоб псалмы читать устала: В его душе любовный пыл Желанье это пробудил, Но думал он, что страстью нежной Томиться будет безнадежно, Мечту напрасную тая. Терзался он: «Безумец я, Стремлюсь к любви недостижимой... Ведь мной убит ее любимый Супруг — ужель простит она? Нет, гнева правого полна, Сейчас лишь может ненавидеть Того, кто смел ее обидеть. Но я сказал «сейчас» — и прав: Ведь переменчив женский нрав. Печаль, что нынче сердце гложет, Со временем пройдет, быть может О да, тоска пройдет потом — Безумье сомневаться в том! Бог обратит в весну ненастье, И я вверяюсь дивной власти, Коль хочет этого любовь. Любви вовек не прекословь: Иль ты ее покорный пленник, Иль вероломный ты изменник, — Тогда, клянусь (и всяк мне верь), Тебе закрыта к счастью дверь. Но я — я верен ей, волшебной: Люблю, хоть дама мне враждебна. Врагом ей стать и не страдать — Не значит ли Любовь предать? Да, я люблю, Любви покорен, И, так как в страсти я упорен, Из уст ее услышу «друг». Но нет!.. Убит ее супруг, Она во мне убийцу видит И справедливо ненавидит... Но разве я и впрямь ей враг? Я друг ее, да, это так! Я мук таких не ведал страстных: Мне жаль ее волос прекрасных, Что ярче золота блестят, — Тоска и грусть меня томят, Когда она их рвет в безумье. Я полон горького раздумья, Когда, безмерен и глубок, Из глаз ее течет поток, Струятся слезы дни и ночи... И все ж моей любимой очи Прекрасны — лучших в мире нет, Их слезы мне затмили свет... Меня не столь бы огорчали Ее рыданья, но в печали Терзает все лицо она, А в чем же, в чем его вина? Я тоньше черт, свежее кожи Не видел никогда, мой боже! Мне больно, не могу вздохнуть, Когда она, сжимая грудь, Ее терзает, не жалея, А грудь, прелестная лилея, Блестит, как перлы, как хрусталь... Какая буйная печаль! Мой бог, зачем безумства эти? Ведь рук ее нет краше в свете, Зачем же их ногтями рвать И, в грудь вонзая, изнывать? Как в радости она прекрасна, Раз так мила в печали страстной! Да, я клянусь, — ее черты Таят безмерность красоты! То истина, а не химера: Превзойдена природой мера! Иль без природы обошлось? Откуда ж это все взялось? Ах, совершенство форм такое Бог создал собственной рукою, Чтоб поразить природу им, Природа ж мастерством своим, Пускай бы напрягла все силы — Не повторила б образ милый. А если б вздумал сам творец Создать такой же образец, То повторить свое созданье И он бы не был в состоянье». Так думал сир Ивен о той, Что страстной мучилась тоской. Мне не могло б вовек и сниться, Чтоб тот, кто заточен в темнице, Как сир Ивен, и головой Мог заплатить за подвиг свой, Любил безумною любовью, Что он не смел ни вылить в слове, Ни даже выразить письмом. Так он стоял перед окном, А дама между тем вернулась, И вновь двойная дверь замкнулась За нею на двойной замок. Другой бы пленник изнемог И страстно рвался б из неволи На свет к былой свободной доле, Но рыцарю равно теперь, Открыта иль закрыта дверь. Он не ушел бы на свободу, Хоть не было б преград к уходу, Хоть и позволила б ему Вдова уйти, забыв тюрьму, Его б на волю отпустила И мужа смерть ему простила: Он в этот день был с двух сторон Стыдом и страстью осажден. Ждал рыцаря позор за дверью, И потерял бы он доверье К тому, что подвиг им свершен. Вдобавок был бы он лишен И лицезрения прекрасной — Одной надежды в муке страстной. Вот чем ему мила тюрьма, Желанней воли смерть сама! Меж тем, к нему придя, девица Утешить рыцаря стремится, Развлечь и принести в тюрьму Все то, что нравится ему, Чего он только пожелает Но страстью рыцарь так пылает, Что он рассеян и угрюм... «Чем, сир Ивен, ваш занят ум?» — Девица рыцаря спросила. Ответил он, исполнен пыла: «Приятной мыслью». — «О мой бог, Кто б этому поверить мог? Ведь смерти радоваться странно, Иль смерть, мессир, вам так желанна? «Нет, — он сказал, — мой нежный друг» Я не хочу погибнуть вдруг, Но что я видел, бесконечно Мне нравится и будет вечно Приятно сердцу моему». — «Довольно, сир, я все пойму, — Ему девица отвечала, — Не так глупа я, хоть молчала, Не так безумна, чтоб не знать Того, что вас должно пленять. Но следуйте сейчас за мною: Я мыслью занята одною — Как вывести из этих стен Вас нынче ль, завтра ль, сир Ивен, Да, я избавлю вас от плена, Лишь следуйте за мной мгновенно».