Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов

Ну а журнал «Октябрь» начал публикацию романа Гроссмана в январе 1988 года. Завершилась она в апреле. Указано было, что публикатор — «Е. В. Короткова-Гроссман»[165].

Соответственно, читатели могли предположить, что дочь писателя каким-то образом сохранила отцовские рукописи. Или разыскала их где-либо.

В каждом номере публикация завершалась послесловием А. Г. Бочарова. Так, в январском он подчеркнул, что советские «критики часто сетовали: где же эпопея, подобная „Войне и миру“ о войне 1941–1945 годов? Дилогия „Жизнь и судьба“ с ее мощной историко-философской концепцией и явилась произведением такого размаха»[166].

Но рассказ о случившемся со второй частью гроссмановской дилогии опять невнятен. Если верить Бочарову, «по редакционной докладной рукопись и черновые варианты были изъяты, чтобы и следов не осталось».

Кем «были изъяты», на каком основании, где хранится та «редакционная докладная» — опять нет сведений. Бочаров и Ананьев все еще не могли преступить цензурный запрет. Упоминать о роли КГБ и осуждать ЦК КПСС — даже хрущевской эпохи — время не пришло. Ну а читатели и так догадывались, что имеется в виду. За январским и февральским номерами «Октября» выстраивались очереди в библиотеках — при тираже в двести пятьдесят тысяч экземпляров.

В редакции «Октября» могли бы торжествовать победу. И все же торжество — на уровне международном — омрачила эмигрантская пресса.

Мартовский номер «Октября» только доставили подписчикам, когда журнал «Время и мы» опубликовал статью Эткинда, где речь шла о советской публикации гроссмановского романа. Что и обозначалось заголовком — «Жизнь и судьба книги»[167].

Эткинд, по его словам, даже не надеялся, что эта книга будет издана в СССР. Более того, сказанное знакомым писателем о скорой публикации романа Гроссмана в московском журнале воспринял как «характерное для переживаемого момента преувеличение, очередную иллюзию».

О том, что роман был опасен советскому режиму, Эткинд рассуждал не раз. Соответственно, отметил: «Пока я не увидел своими глазами первого номера за 1988 год, я продолжал не верить. Теперь вышло два номера, может быть, и третий появился. Не верить нельзя. Можно и нужно анализировать».

Больше всего досталось автору послесловий. Они, по Эткинду, «призваны хоть как-то объяснить, хоть немного сгладить, хоть чуть-чуть ослабить силу удара. Этого сделать не удается: роман обладает собственной несокрушимой и беспощадной логикой, он слишком многое отрицает, чтобы можно было приписать Гроссману противоположные воззрения. Впрочем, Бочаров даже не слишком заботится, чтобы свести концы с концами».

Имелись в виду логические противоречия, обусловленные цензурными установками. Так, согласно первой бочаровской статье, Гроссман отвергал насилие, а если по второй судить, то верил, что оно необходимо для «революционных преобразований»[168].

Эткинд высмеял такие огрехи. И отметил, что они и Бочарову понятны. А появились закономерно — отражали специфику «переживаемого времени: необходимо говорить правду, одну только правду, но и границы правды соблюдать необходимо».