Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов

Но отсутствие фактографии компенсировал риторический натиск. А далее — важнейшее обвинение: «И чем же объяснить тогда „историософскую концепцию“ самого Василия Гроссмана, если до конца жизни он носил в кармане партийный билет, на котором красуется силуэт „великого вождя мирового пролетариата“? Правда, может быть, этот билет ему навязали силой, под пытками?».

Прагматика инвективы, понятно, неискренность Маркиша. Только прием — жульнический. Авторы раздела «От редакции», эмигрировавшие из СССР литераторы, не могли не знать, что Гроссман никогда в партии не состоял.

Без жульнических приемов нельзя было создать нужную систему инвектив. Но тут авторы раздела опять умерили накал агрессии. По их словам, «замечательный русский писатель Василий Гроссман здесь ни при чем. Просто иные сообразительные сочинители пользуются сегодня его именем и наследием, чтобы приписать ему свои собственные, глубоко оскорбительные для его памяти идейки по принципу: „мертвые сраму не имут“. Мертвые — нет, а живые, на наш взгляд, должны, хотя бы в минимальной степени».

Техника полемики была националистической. Не откровенно, а, скажем так, прикровенно. Маркиша предупредили: тему русской государственности ему следует избегать, даже на Гроссмана ссылаться нельзя. Иначе — обвинения в сотрудничестве с КГБ и провоцировании антисемитизма.

На инвективы Маркиш ответил. 21 февраля 1986 года газета «Русская мысль» опубликовала его статью «Любил ли Россию Василий Гроссман»[162].

Обвинения Маркиш отверг безоговорочно. По его словам, решил ответить «Континенту» не ради того, чтобы защитить «самого себя и не ради полемики. Меня тревожит доброе имя „моего“ писателя: вместе с профессором Ефимом Эткиндом я готовил русское издание „Жизни и судьбы“, написал о Гроссмане книжку (она вышла и по-русски, и во французском переводе), с полдесятка статей. Так был ли все-таки ненавистником родной страны и родного народа подлинный автор размышлений, составивших 22-ю главу повести „Все течет…“?».

Маркиш защищал Гроссмана. Аргументировал ссылками на биографию писателя и контекст. «22-й главы». Подчеркивал, что ненависти к России там «нет, расизма — и того менее: тысячелетнее рабство объяснено не генами, не кровью, но историческими и геополитическими обстоятельствами, и особенно отмечено, что если бы на месте русских оказались французы или англичане, они узнали бы ту же судьбу».

Наконец, утверждал Маркиш, его оппоненты игнорируют литературную традицию. Причем неважно, умышленно ли: «Если гневные и горькие слова русского писателя о России считать доказательством русофобства, придется зачислить в русофобы, даже и не знаю какую часть русской литературы, — может, половину, а может, и больше, без различия времен, направлений и жанров».

Маркиш настаивал, что если пользоваться критериями его оппонентов, «русофобами» окажутся многие русские классики. Например, Салтыков-Щедрин, Бунин и т. д.