Осторожно, двери открываются

Таня тихо-тихо, скрывая улыбку, ответит.

– И я по тебе. Сладких снов.

Короткий гудок заставит понервничать двух жителей в разных районах Москвы. Глубокая ночь. И на губах останутся недосказанные слова. Синоним фразы "я люблю тебя" и слёзное "забери меня к себе, прямо сейчас". Таня отложила на столе в сторону телефон и закрыла ладонями лицо. Фонарный маленький свет освещал комнату. Холодильник, шкафы, плита, на столе бутылка виски, а рядом с ней две белые незавершённые дорожки, раскиданные крупинками по всей поверхности. Эта белая дрянь, приводящая нервы в мгновенную дрожь. Под бликами ночного света виднеются на этих двух тонких дорожках отпечатки пальцев. Лёшины. И это для Тани не закончится никогда. Он там сопит в кровати под этой белой дозой, по углам театра всасывает ноздрями эту дрянь и запивает, всегда запивает большими каплями сорокаградусной жидкости. По кухне прокатился всхлип. Ладони намокли от солоноватой влаги. Вспомнилось, как привлекательный танцор Большого театра сожрал половину упаковки её антибиотиков через полгода после аварии. Снотворное, болеутоляющее. Тане не осталось ничего, ни одной таблетки, когда в теле возникла ножевая боль. Колкая, пронзающая. До слёз. Пальцы слабой девушки с дрожью перебирали коробки в поисках спасительных таблеток. Тело ломило. Нужно срочно притупить скотское ощущение – "я умираю". Но сука… Сука… Глаза несчастной от слёз разбухли. Губы от нервных волнений высохли. Пальцы непослушно повсюду ищут куда спрятать боль, пока Лёша сидел в своём авто в районе Кутузовского проспекта и крутил меж пальцев последнюю капсулу. Нужную. Ту спасительную, что была нужна ей… Но что вы, ему нужней. Конец дозы – конец денег. Конец денег – конец дозы. Последняя капсула падает на чей-то язык с лёгкой руки Алексея. Это заднее сиденье. Ему нужно лишь полчаса на отдых. И раз… С кончика языка он ловит пилюлю в свой рот, притягивая юного красавца в поцелуй. Пьяный. Дикий…

Как же это надоело. Из девичьей груди рвётся крик. Зверский. Всё это крутится по спирали, продолжается. Наркотики, крики, наркотики, крики. И в этом колесе невозможно втиснуть свои мольбы остановиться. Её "пожалуйста, хватит" не слышно. Совсем. Как бы громко она не кричала. Неприятно порой вслух говорить правду. Вспоминать те дни, когда находясь где-то там, в прострации, далеко от себя, Лёша изводил Таню. Не позволял спать, пока его не отпустит. Она сидела и слушала, а танцор рассказывал, что видит рой мух на их кухне и все они лезут к нему в уши, в нос. "А как мы их достанем потом?". Прятала ножницы и бритвы, когда в особо тяжком состоянии танцор норовил выбрить голову. "Там херовина какая-то, чешется, до крови. Сука, я срежу её". И всё это невозможно было остановить. Никогда.

Она могла уйти. В любое утро из тех, когда Лёша закрывался особо наглухо в своём мире ото всех. Взять вещи и уехать. Оставить его в новом дне одинокого, пьяного. Но он так смотрит. Всегда проникает в душу, хватает за горло и голубыми глазами просит, нет, чаще приказывает – "не думай уйти. Даже не смей". Она – его таблетка. После каждого загула. Каждое утро. В новом дне она лечит, успокаивает. Верная, покорная, убитая.