Византия в эпоху иконоборчества

Если подсудимый на Соборе признавался еретиком, следовало не только церковное, но и государственное наказание. Очевидно, что двух процессуальных систем правосудия в рамках одного законодательства, при условии того, что преступник против Церкви являлся одновременно и государственным преступником, представить в Византии было совершенно невозможно. Было сложно предположить, чтобы имперские законы и соборные акты, одинаково легальные только при наличии подписи императора, могли составлять друг другу конкуренцию.

Поэтому, кстати сказать, совершенно беспредметным является вопрос о том, насколько Отцы были «свободны» от императорской власти при созыве Соборов и в ходе судебных заседаний. Хрестоматийным является послание отцов Аквилейского собора 380 г., в котором они умоляют императора св. Феодосия Великого созвать Вселенский Собор в Александрии для обеспечения единства Кафолической Церкви, поскольку вера двух патриархов — Антиохийского и Александрийского, по их словам, оказалась стесненной новоникейцами. У них даже не возникает мысли, что кто-то иной может созвать это величественное собрание и придать его решениям законную силу. «Мы умоляем, — писали Отцы, — чтобы, когда рассудят посреди полного собрания, помощь Вашего благочестия поспешествовала священным декретам, а затем определить и донести нам, чтобы мы не колебались, но радостные и чистые благодарили Всемогущего Бога за Ваше благочестие»[388].

Безусловно, никакое собрание, каким бы представительным оно ни было, образовавшееся помимо или против воли царя, никогда не имело бы легального статуса, как и его решения. Печальным примером может служить Латеранский собор 649 г., созванный Римским папой св. Мартином для борьбы с монофелитством. Но поскольку данный Собор начался без разрешения императора Константа II, он не был им признан, а его руководители предстали перед судом.

Конечно, в своем дальнейшем развитии соборный судебный процесс не мог удовольствоваться исключительно древними формами римского права. Церковная жизнь ставила свои задачи, требующие соответствующего правового обрамления. И императоры, обыкновенно весьма чуткие к церковной традиции, освященной древностью, охотно шли на корректировку тех или иных институтов. Что, впрочем, по целому ряду причин не приводило к законодательному закреплению соборных процессуальных форм и институтов.

В первую очередь, на наш взгляд, таким способом наглядно демонстрировался высочайший статус Вселенского Собора как органа чрезвычайного, стоящего на недосягаемой высоте по отношению к иному любому органу Римской империи. Это был орган Духа Святого, самого Сына Божия, как однажды выразился император св. Константин Великий после окончания Никейского Собора: «Признанное единогласно тремястами святыми епископами есть не что иное, как мысль самого Сына Божия, особенно когда в умах столь великих и многих мужей присутствовал Дух Святой, который открыл им Божественную волю»[389].