Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Дальше становилось только хуже. С Рязанско-Уральской железной дороги доносят, что солдаты постоянно требуют, угрожая насилием, отправлением поездов раньше срока — сообщало в мае «Новое время». Проезжающие в вагонах бросают в служащих разными предметами, нанося им поранение. Начальник Мурманской железной дороги доносит, что солдаты занимают все вагоны II класса, вытесняя пассажиров на площадки вагонов, и отказываются предъявлять билеты. На Сызране-Вяземской дороге избили начальника станции Кропачева. Хотя поезда сопровождаются военными делегатами, это часто не спасает пассажиров от буйства солдат»[637].

Печальная картина наблюдалась даже на элитной линии Петроград — Царское Село, которой пользовалась княгиня Ольга Палей: «Железная дорога стала пыткой. В первом классе расхристанные солдаты оскорбляли дам, желавших сесть. Оконные окна в вагонах были разбиты, обивка с диванов содрана. Количество вагонов за нехваткой топлива сократили, пассажирам приходилось ехать стоя, в давке»[638].

Дезорганизован был не только пассажирский и товарный железнодорожный транспорт, но и общественный тоже. Газета «Копейка» 17 марта: «Вчера вместо обычных 700 вагонов трамвая работали только 350. Поэтому — страшная толкотня»[639]. Бубликов констатировал: «Трамваи в Петербурге при 5-копеечной плате были исключительно доходным предприятием. Теперь, хотя они работают так, что публика стоит в три ряда, висит на подмостках, они стали при 15-копеечном тарифе дефицитным делом. Но зато кондукторши получают по 300 рублей в месяц. Та же картина во всех государственных предприятиях и учреждениях. Товарные тарифы повысили сперва в три, а потом даже в четыре раза, и все-таки дороги едва сводят концы с концами»[640].

Развал в промышленности и на транспорте сделал бессмысленной биржевую торговлю, которая просто сошла на нет. «25 февраля состоялось последнее официальное биржевое собрание и вышла официальная биржевая котировка. 27 февраля биржевики собрались в помещении биржи в довольно ограниченном составе, причем единогласно было принято решение не совершать никаких сделок и оставить в силе котировки 25 февраля… С 27 февраля официальных собраний не происходило. Аналогичное положение сложилось и в Москве. После приостановки биржевых собраний неофициальные сделки хотя и имели место, но в очень ограниченных размерах и лишь с некоторыми бумагами»[641].

Финансы России не могли себя чувствовать лучше, чем экономика в целом. Тем более что занимавшийся ими Терещенко был не типичным министром финансов: «За три месяца, что он стоял во главе Министерства финансов, он ни разу не удосужился принять доклад от Директора Департамента государственного казначейства — этого главного бухгалтера государства Российского!.. В то время, когда поддержание финансов государства являлось делом первейшей важности, мы побоялись, страха ради иудейска перед улицей, поставить во главе ведомства авторитетного банкира или экономиста-практика, предпочтя взять юношу без всяких знаний и без опоры в стране. Естественно, что для «укрепления» своего «завоевания революции» — министерского портфеля — он должен был начать с первого же дня раздачу государственных средств, ведь надо же было быть «приятным». И раздача началась»[642].